— Какие?

— Сначала мелочи: имена людей, которых давно не видела, содержание книг, дороги. Потом — более важное.

— Дарен?

Варр помолчал.

— Несколько раз она не могла восстановить подробности первых лет их брака.

У меня неприятно сжалось внутри.

— Она забывала мужа?

— Не его самого. События: поездки, разговоры, знакомство с родственниками. Иногда помнила факт, но не могла вернуть чувство, которое с ним связывало.

Я опустила карандаш.

Теперь страх Эвелины становился понятнее.

Не оправданнее. Но понятнее.

— Она пыталась сохранить воспоминания в зеркале.

— Да.

— Поэтому увеличивала глубину записи.

— Да.

Замкнутый круг.

Чем сильнее разрушалась память, тем больше она записывала. Чем больше записывала, тем быстрее разрушалась память.

— Вы говорили ей остановиться?

Варр усмехнулся без веселья.

— Много раз.

— Что было бы, если бы она послушала?

— Я не мог обещать полного восстановления. Но повреждение могло замедлиться. Она могла прожить еще несколько лет, возможно, значительно дольше.

— То есть в ближайшие недели она не умирала.

— Нет.

Это было важно.

Эвелина не создавала запись в последние минуты перед неизбежной смертью. Она делала выбор — страшный, отчаянный, но все же выбор.

— Почему вы находились в Роуэне в ночь ее смерти?

Варр снова снял очки.

— Я приехал по ее просьбе.

— Не Дарена?

— Нет.

— Зачем она вас вызвала?

— Сказала, что хочет обсудить новый метод лечения.

— Зеркальный?

— Не объяснила.

— Вы приехали вечером?

— Около семи.

— Что увидели?

Доктор долго молчал.

— Она была возбуждена. Не в смысле веселья — слишком собрана, слишком быстра. Говорила, что нашла решение.

— Какое?

— Не сказала.

— Вы не спросили?

— Спросил. Она ответила, что сначала хочет доказать работоспособность.

Я почувствовала холод.

— Она собиралась проводить эксперимент в ту ночь.

— Полагаю, да.

— На себе?

— Тогда я тоже так решил.

— А теперь?

Варр посмотрел на меня.

— Теперь вы сидите передо мной и говорите, что ее зеркало активировалось после вашего брака.

Я промолчала.

Он продолжил:

— Примерно через час после моего приезда между ней и Дареном произошел разговор. Я не слышал всего, только повышенные голоса из западного крыла.

— Они часто ссорились?

— Да.

— Из-за исследований?

— В основном.

— Дарен пытался заставить ее прекратить?

— Сначала просил. Потом потребовал закрыть рабочую комнату.

— У него было право?

— Юридически нет. Дом принадлежал ему, но оборудование и исследования были ее собственностью.

Это совпадало с тем, что я знала о Дарене. Он мог давить, мог считать, что знает лучше, но просто отнять у жены работу не имел права.

— Что произошло потом?

— Я был внизу, когда услышал удар.

— Один?

— Первый был очень сильным. Потом еще несколько.

Я вспомнила поврежденные крепления второго зеркала.

— И выброс?

— Через несколько секунд.

Варр прикрыл глаза.

— Свет прошел даже по нижним коридорам. Затем погасла часть печатей дома.

— Вы поднялись?

— Да.

— Что увидели?

— Дарена.

Он замолчал.

— Что именно?

— Он нес Эвелину.

Я ждала.

— У него была обожжена рука. Ее повреждения были значительно тяжелее.

— Она была в сознании?

— Временами.

— Что сказала?

Доктор сжал губы.

— Не уверен, что могу пересказывать.

— Это связано с зеркалом?

— Да.

— Тогда разрешение Дарена позволяет вам это рассказать.

Варр посмотрел на письмо на столе.

— Она просила вернуть ее в комнату.

По спине прошел холод.

— После ожога?

— Да.

— Почему?

— Она повторяла, что процесс нельзя прерывать.

Процесс.

Не исследование. Не запись.

Процесс.

— Дарен?

— Отказался.

— Что он делал?

— Держал ее, пока я пытался остановить повреждение.

— Он был зол?

Варр посмотрел на меня так, будто вопрос его удивил.

— Нет.

— Что тогда?

— Напуган.

Я вспомнила фрагмент в зеркале: лицо Дарена, искаженное яростью и страхом.

Запись показала мне только удобную половину.

— Она умерла сразу?

— Нет.

— Через сколько?

— Через несколько часов.

— Вы могли ее спасти?

Варр не отвел взгляда.

— Нет.

В кабинете стало тихо.

Я закрыла записи.

— Еще один вопрос.

— Да.

— Эвелина знала, что глубокая запись повреждает память?

— Конечно.

— Понимала последствия?

— Полностью.

— Тогда почему продолжала?

Доктор вздохнул.

— Потому что для нее потерять память означало умереть до смерти тела.

Он помолчал.

— Однажды Эвелина спросила меня: если человек забудет все, что любил, останется ли он тем же человеком?

— Что вы ответили?

— Что медицина не умеет измерять личность.

— Ей не понравилось.

— Очень.

Я встала.

Варр тоже поднялся.

— Госпожа Роуэн.

Я остановилась.

— Если устройство снова активно, будьте осторожны не только с энергией.

— С чем еще?

— С содержанием.

— Вы говорите как врач или как человек, который знал Эвелину?

— Как человек, который видел, насколько отчаянно она хотела сохранить себя.

Он посмотрел на схему.

— Иногда опаснее всего не тот, кто хочет причинить вам вред, а тот, кто настолько уверен в своей цели, что перестает замечать цену для остальных.

На обратном пути я почти не работала.

За окном темнело. Поезд стучал по рельсам, в вагоне становилось теплее, а внутри у меня росло раздражение.

Не на Эвелину.

До нее я еще не дошла.

На Дарена.

Он знал.

Не все. Но достаточно.

Знал, что жена разрушала память зеркальными экспериментами. Знал, что доктор требовал прекратить работу. Знал, что в ночь смерти она запускала неизвестный процесс. Знал, что после выброса просила вернуть ее в лабораторию, потому что «нельзя прерывать».

И все равно поселил меня в комнате с ее зеркалом.

Да, эксперты признали его безопасным. Да, запись два года молчала.

Но я подписывала брачный договор, не зная, что первая хозяйка этого дома погибла во время опасного эксперимента, связанного с системой, часть которой стояла у стены моей спальни.

К тому времени, как карета остановилась у Роуэна, злость стала холодной.

Дарен ждал в малой гостиной.

Сера, видимо, предупредила его о моем приезде.

Он поднялся, едва я вошла.

— Как прошло?

Я сняла перчатки.

— Вы знали, что Эвелина разрушала память зеркальной записью.

Дарен замер.

— Значит, Варр рассказал.

— Да.

— Лиана...

— Не сейчас.

Я положила папку на стол.

— Вы знали, что он требовал прекратить исследования.

— Да.

— Знали, что она забывала годы собственной жизни.

— Да.

— Знали, что в ночь смерти она собиралась провести новый эксперимент.

— До той ночи — нет.

— Но после знали.

— Да.

Я посмотрела ему в лицо.

— И все равно не сочли нужным рассказать мне об этом до свадьбы.

— Я считал зеркало неактивным.

— Не переводите разговор на зеркало.

— Оно и есть причина разговора.

— Нет. Причина в том, что вы снова решили за меня, какой правды мне достаточно.

Дарен промолчал.

Я продолжила:

— Вы предложили мне договорный брак: отдельные комнаты, независимость, собственная работа, право уйти. Мы два месяца обсуждали детали, потому что вы уверяли, что хотите честного соглашения между двумя взрослыми людьми.

— Я и хотел.

— Тогда почему не сказали: «Моя первая жена умерла после опасного зеркального эксперимента. Часть системы осталась в доме, а я до сих пор не знаю, что именно она делала»?