в том, что он осознал ошибочность такого политизированного подхода к реформе. Это было явным искажением политической мысли Мухаммеда Абдо.

Рашид Рида идёт по стопам Кромера. Он считает, что достоинство реформаторской мысли у Мухаммеда Абдо заключается в том, что в конце жизни он утверждает приоритет религиозной, социальной и языковой реформы и оставляет политику. И хотя Рашид Рида правильно подчёркивает, что первоначальный интерес Абдо к политике строился на идее противодействия деспотизму и перехода власти в руки общества, такая оценка ближе к констатации фактов, чем к систематизации реформаторских идей Абдо, а также аль-Афгани. То же самое можно сказать о большинстве взглядов и позиций Рашида Риды. Он дробит реформаторскую идею, сводит её к положениям, то приближающимся, то удаляющимся от реального содержания этой идеи в том виде, в каком её сформулировали аль-Афгани и Мухаммед Абдо. Наблюдается общее снижение теоретического уровня этой идеи и готовность вместить её в рамки традиционных салафитских подходов.

Рассматривая проблему того, что он называет исламским фанатизмом, как одну из актуальных проблем того времени, порожденных европейской колониальной экспансией, Рашид Рида ограничивается повторением отдельный положений, сформулированных в связи с этим аль-Афгани и Мухаммедом Абдо[384]. Он исходит из того, что Восток – родина религий и что религиозных войн и фанатизма в истории Востока было в десятки раз меньше, чем в Европе, некогда объединившейся во имя креста с целью истребления мусульман; кроме того, можно вспомнить войны европейцев против язычников или между собой. Следовательно, европейская идея относительно исламского фанатизма является порождением клише, основанных скорее на воображении, чем на реальных фактах. Она отражает укоренённость идеи и психологии фанатизма в европейском менталитете. Такие представления базируются на явном противоречии. Так, например, говорят о том, что мусульмане фанатично преданы своей религии, в то время как в Европе религиозный фанатизм отсутствует; что Восток фанатичен, поскольку не знает никакой общественной скрепы, кроме религии, между тем как в Европе есть гражданство и чувство патриотизма; что мусульмане фанатичны, а христианам фанатизм неведом; что исламский фанатизм будет представлять опасность для христианской цивилизации до тех пор, пока существует Коран; что взятое мусульманами следует возвратить, а взятое христианами должно оставаться у них. Во всех этих утверждениях Рида усматривает противоречие реальности. Он указывает, что среди мусульман живут христиане и иудеи, а среди христиан такое не наблюдается, среди мусульман действует множество христианских миссионеров, но не наоборот. У мусульман наряду с религиозными имеются гражданские и светские суды. Рашид Рида рассматривает данный вопрос шире и детальнее, утверждая, что проблема мусульман и в частности арабов заключается как раз в отсутствии у них фанатизма. Отсюда – их устремлённость к панисламизму, а не к национализму и патриотизму. Причина заключена в том, что в исламе нет места фанатизму, так как Коран запрещает агрессию. Ложное представление о том, что называют фанатизмом мусульман – это продукт измышлений крайних европейцев и невежественных крикунов-мусульман, а также следствие политических причин. Утверждения некоторых европейцев о том, что причина фанатизма мусульман связана с нормой послушания султану, якобы повелевающему убивать неверных, не имеют под собой никаких оснований. Если такие представления возникают, то они являются отзвуком, реакцией на то, что творили христиане во времена крестовых походов. Именно те войны породили ненависть и фанатизм. Мысль, что фанатизм в вере является фундаментальной составляющей ислама, в корне неверна. Это лишь одна из иллюзий европейцев. Достаточно бросить беглый взгляд на содержание газетных статей об исламе, публикуемых в Европе, чтобы убедиться в том, что фанатизм и отчуждение являются главным образом следствием позиций христиан, а отнюдь не наоборот. Отражение этого ментального состояния Рида находит также в том, что он называет фанатизмом арабов и мусульман, живших или учившихся в Европе, в сравнении с их сверстниками.

Всё это не мешает и не противоречит стремлению мусульман к тому, чтобы их правителями были мусульмане. Иностранец неизбежно будет авторитарен. А люди по своей природе не приемлют авторитаризма и монопольного распоряжения богатствами и имуществом. Авторитарный правитель не приемлется людьми, даже если у него с ними общий язык, одна нация, религия и родина; что уж говорить о такой ситуации, когда он и в этом отношении от них отличается?

Рашид Рида хочет сказать, что причина фанатизма – Европа, а не ислам. «Мусульмане – люди с самыми чистыми сердцами и самыми благими делами среди приверженцев всех религий», – пишет он. Ведь ислам «умягчает душу, ослабляет фанатизм даже у отступников от него». Как далеки от истины обвинения европейцами мусульман и арабов в фанатизме! Единственное лекарство от фанатизма Рида видит в справедливости, равенстве и согласовании интересов.

Эти и подобные примеры критического подхода Рашида Риды наиболее приближены к живым и действенным элементам традиций идеи исламской реформации. Это, в частности, критическая направленность, реалистический подход, твёрдое отстаивание ценностей культурной принадлежности к мусульманскому миру и другие элементы, накопленные на протяжении десятилетий поиска, споров и обоснований. Накопление происходило в ходе упорной исторической борьбы на фоне столкновения между различными течениями и направлениями. В связи с этим имело место развитие, имманентное с точки зрения формы, содержания и средств. Между тем произошедший в жизни Рашида Риды бурный переход от исламского реформаторского просвещения к политической деятельности привёл к раздроблению накопленного багажа. Все его взгляды и позиции фактически были не более чем следствием его личного опыта – в том смысле, что они не возвысились до уровня теоретического обоснования и перспективного видения. Причина заключается в их тесной привязке к наследию разнообразных салафитских течений, в контексте которых они пребывали. Рассматривая феномен деспотизма, Рашид Рида строит своё неприятие его на том основании, что деспотизм противоречит общей идее «шуры», то есть совещательности, присутствующей в исламе. Некоторые из его наблюдений не лишены точности. Так, рассуждая об исторических корнях деспотизма, Рида связывает его с тем, что он называет отходом от принципа совещательности, сопровождавшим приход к власти Омейядов.

Критические позиции Рашида Риды в данном контексте отличаются реалистическим подходом и отклоняются от богословских традиций. Он выводит Османа ибн Аффана из когорты праведных халифов. По его мнению, исламскую модель управления делами государства после пророка воплотили только Абу Бакр, Омар и Али. Омейядскую державу Рида считает отошедшей от принципа шуры и тем самым заложившей основу деспотизма в исламе. В связи с этим он пишет: «Омейяды – враги хашимитов как во времена джахилии, так и в эпоху ислама. Они вели себя деспотично и открыто отступали от установлений ислама. Так, халиф Абдель-Малик ибн Мерван однажды сказал с минбара: “Кто скажет мне «Будь богобоязнен», того я ударю по шее”. Так правление стало деспотическим»[385]. Последующую историю мусульманских государств Рашид Рида за редкими исключениями считает историей тирании. Своей кульминации деспотизм достиг, по его мнению, в правлении мамлюков, в известной развращенности тунисских беев, в недопустимых методах алжирских деев. Они наказывали людей тремя способами: сажали на кол, сбрасывали с вершины горы в Константине либо натравливали на них голодных собак. В истории Османской империи (по крайней мере, трёх последних столетий) Рида видит лишь непрерывные преследования поборников реформы. Он говорит: «Война Стамбула против религии и науки, его враждебность разумным и знающим людям выходят за рамки воображения»[386]. Истинная совещательность, говорит Рида, предполагает, «чтобы в управлении нацией исполнялись указания людей, обладающих верными мнениями, понимающих общественные интересы, так, чтобы никто не мог возжелать безраздельно властвовать и тиранить»[387].