Указание на значимость и содержание средств и целей фактически является отражением осознания их общего значения, которое зарождалось в условиях, когда Османская империя переживала период вульгаризма, крайней вялости и тотального упадка, чему сопутствовала культурная опустошенность; османская культура не ведала о своём реальном историческом существовании, если не считать истории применения грубой силы. Поэтому у неё не было моральной истории. Данное явление с его формами и результатами было подмечено аль-Афгани. Он настаивает на значимости и содержании средств и целей, что означает осознание им значения империи и перспектив её всеобщей реконструкции. На этом основан его альтернативный подход к задачам установления «крепчайшей связи», которые он сводит к следующему: осознать причины упадка, призвать к возрождению, увязать его с культурной и коллективной (социальной и исламской) самобытностью, что предопределило обдумывавшиеся им политические темы и направленность его политических идей, а через них – возникновение элементов исламско-реформаторского рационализма. В своем подходе к причинам упадка аль-Афгани рассматривает их в качестве равнозначных, не выделяя приоритетов, или того, что аль-Кавакиби впоследствии назовёт причинами-основами и причинами-ответвлениями. В историческом контексте такое видение отражало равную значимость движения для понятий и понятий для движения как динамики, характерной для духа вульгаризма и соответствующей общей нравственности. Данная динамика стремилась вобрать в себя всё и содержать в себе всё. Её нельзя рассматривать в отрыве от поверхностности тогдашней действительности и ограниченности её опыта. С исторической точки зрения это был крупный шаг вперед: были заложены и обоснованы возможности преодоления всей существующей реальности с фиксацией этих возможностей в понятиях и делах. Имело место сосредоточение на проблемах единства и силы.

У проблемы единства были свои предпосылки: слабость и распад империи. По мнению аль-Афгани, под единством следовало понимать реформаторское восприятие потребности в силе, над которым тяготело, с одной стороны, сравнение между слабостью «больного человека»[202] и европейской мощью, а с другой – традиции исламского монотеизма с его представлениями и суждениями о единстве и единобожии. Тяжесть этого сравнения, по крайней мере на первоначальном этапе, предопределила реформизм аль-Афгани, рационализм его политического подхода к значимости единства как средства и цели.

Изначально аль-Афгани исходил из необходимости реконструкции и восстановления того, что есть, сохранения того хорошего, что имеется в наличии, и совершенствования его путём перестройки, соответствующей духу истинного ислама. Именно с этим связан его призыв к исламскому единству. По той же причине он стремится сделать инициативу афганско-персидского объединения первым образцом современного подражания первоначальному исламу. Он пишет: «Недалеко от усердия иранцев и возвышенности их мыслей желание стать первыми из тех, кто обновит исламское единство и упрочит религиозные связи – как в начальную мусульманскую эпоху они распространяли науки ислама, хранили его установления, вскрывали его тайны, всячески усердно служили благородному шариату»[203]. Аналогичную оценку он прилагает ко всему, что может привести к единству.

Аль-Афгани исходит из того, что желанное единство должно основываться на самом исламе. Он говорит: «Упрочение исламского правления» является «одним из крепчайших столпов магометанской религии. И вера в него – первейшее правило и норма у мусульман. Им не нужен учитель, который научил бы их этому, не нужна книга, в которой бы это утверждалось, не нужны опубликованные трактаты об этом»[204]. Принцип единства аль-Афгани объявляет политической аксиомой. Его истоки он ищет в опыте политической истории государств и в практике современного ему ислама. Самозащиту, согласованное мнение о её необходимости, связь сердец, основанную на ощущении опасности, нависшей над ум-мой, он объявляет тремя основами, тремя главными составными частями предполагаемого исламского единства. В качестве примера, на основании которого можно подходить к исламской действительности, он ссылается на Россию. «Россия – отсталая нация, – говорит он, – у неё нет значительных богатств, отсутствует промышленность, она поражена бессилием и нуждой». Тем не менее «отдельные люди из них обратили взоры к тому, что могло бы защитить их нацию, согласились на необходимости подъёма и связки сердец, и это помогло им создать государство, устрашающее всю Европу»[205]. Иначе говоря, самозащита, согласие и связь между мусульманами аль-Афгани считает необходимыми составными частями исламского возрождения. Он представляет их в качестве эталона стимулов, а не как окончательную, совершенную форму. «Исламское единство» – не абстрактное возрождение прошлого или формальное подражание ему. Аль-Афгани призывает не к централизованному единству, а к единству действия, осознающего свои цели и ограниченного принципами истинного ислама. Критикуя причины распада мусульманской общности, он отмечает, что от неё осталась лишь «религиозная вера, отделенная от дел, которые должны из неё вытекать»[206], пустая доктрина с её деспотической моделью власти, преобладавшей в то время.

В понятие «исламской общности», или единства мусульман аль-Афгани вкладывает содержание, связанное с политическим согласием и культурным возрождением. Он пишет, что, говоря об исламском единстве, он не имеет в виду, что «должен существовать некий властитель, который управлял бы всеми. Наверное, это будет труднодостижимо, но я мечтаю о том, чтобы султаном для всех был Коран, а ориентиром их единства – религия. Ведь всякий обладатель имущества прилагает усилия к его сохранению»¹. Это диктуется как религией, так и необходимостью. Данная мысль аль-Афгани ближе к утверждению значимости чувства культурной идентичности мира ислама, нежели к попытке обосновать её идейные опоры. В условиях отсталой политической структуры, примитивной социальной организации со всеми её компонентами было трудно выстроить идейную систему, обосновывавшую такую идентичность. Однако именно ощущение глубокой культурной идентичности придаёт реформаторскому призыву аль-Афгани умеренную рационалистическую направленность, в том числе применительно к идее исламского единства на основе подчинения всех власти Корана, единства всех в религии. В свою очередь, этим подчеркивалась значимость возвышенных принципов культурной принадлежности.

Настаивая на Коране как факторе единства, аль-Афгани пытается через него привязать всех к центру исламского единобожия. Иными словами, он превращает Коран в полюс истинной идентичности в условиях противоборства мировых держав, распада Османской империи, упадка мусульманского бытия, углубления разобщенности и разногласий, появления первых примет современного национализма. Данная привязка была адекватным способом достичь реформаторского подъема на первоначальных этапах. В то время реформация сталкивалась с жёстким противоречием между ясностью видения и бессилием воли. Вследствие этого аль-Афгани был вынужден искать опоры в приверженности возвышенным принципам.

Такую приверженность было нелегко обеспечить в условиях становления переменных составляющих, формирующих ясность видения и бессилие воли. Видение и воля с трудом могли объединиться в делах. Поэтому «единство в религии» и «власть Корана» были наиболее возвышенной формулой возрождения исламского единства на более рациональных и реформаторских основаниях. Подспудно данная идея подразумевала косвенное неприятие османского централизма и деспотической системы правления. Однако неприятие не было тогда оформлено в систему, обладающую чёткими параметрами, поскольку мысль была подчинена принципу постепенного реформирования, в чём кроется причина первоначального оппонирования аль-Афгани национализму. В национализме он усматривал инструмент, при помощи которого европейцы стремятся разрушить исламское единство. Европейцы хорошо понимают, что сильнейшие узы, объединяющие мусульман, – это узы их религии[207]. Поэтому борьба аль-Афгани против национализма явилась частью постижения им приоритетности крупных задач реального противоборства между миром ислама и европейским колониальным миром; при этом он в принципе не выступает против национальной идеи как таковой.