Эволюция реформаторской философии М. Абдо приводит его к формулированию идеи, которую можно назвать идеей либерального духа. Одним из свидетельств неявной трансформации служит выпущенная им в конце жизни книга «Трактат о единобожии», в которую он включил целый ряд своих лекций. В этом произведении мы видим первые признаки подчинения идеи единобожия реформаторскому видению, освобождение её от политических подходов с их специфическими критериями. Трудно сказать, насколько отчётливым это стремление представлялось самому автору, однако с учётом его реформаторской логики, умеренности его идей и его личности можно допустить, что понимание было достаточно чётким. Кроме того, это прослеживается в его воспитательной, педагогической и культурной деятельности при практическом отсутствии деятельности политической. Мудрость не означает отрицания или отсутствия политического сознания, не синонимична политической индифферентности. Скорее она означает ориентирование реформаторской идеи на обоснование крупных парадигм, способных заложить прочные основы подлинной реформы. Сила политического духа Мухаммеда Абдо просматривается вплоть до его последних дней – например, в «Письме из тюрьмы» и «Письме Толстому», написанных в 1904 г., незадолго до смерти.

В «Письме из тюрьмы» мы видим свободную, сильную, высоконравственную личность, противостоящую порокам современной эпохи сердцем, исполненным противоречиями бытия, и всё же сопереживающую этой эпохе и всему, что в ней присутствует. В этом произведении наглядно отразилось скрытое беспокойство автора. Его разум и совесть обеспокоены серьезнейшими противоречиями. Абдо ведёт психологическую, рассудочную и духовную борьбу против самого себя и других, против общества с его ценностями, против государства с его политической системой, против настоящего и будущего. Описывая собственное состояние, он говорит о том, что живёт в условиях, когда «мрак смуты настолько сгустился, что закостенел, окаменел. Камни его поднялись из центра Земли кверху, положили преграду между Востоком и Западом, распространились до обоих полюсов и сделали каменными сердца людей»[359]. Это состояние Мухаммеда Абдо можно назвать «прекрасным отчаянием».

Абдо бросал вызов своей эпохе и своим современникам, вскрывая их внутреннюю пустоту, стремясь пробудить в них мужество, живую свободную волю. В разрушительных тенденциях своего века он видел угрозу человеческой активности, совести, человеколюбию, закону и правде[360]. Перед лицом катастрофы, грозящей великой реформаторской идее и её носителям, души обычно сжимаются в пружину, человек ощущает себя «жертвой», которую необходимо принести ради того, чтобы заложить духовный, нравственный и рациональный фундамент перемен.

В письме Льву Толстому, написанном незадолго до смерти, Абдо по сути воспроизводит содержание реформаторской идеи вызова как идеи гуманистической и необходимой. Значимость этого послания – не только в его содержании, но и в том, что оно направлено мусульманским имамом христианскому литератору, в поведении, мыслях и гуманистических устремлениях которого Абдо видел пример для подражания. Абдо пишет, что, хотя не знаком с Л.Н. Толстым лично, это не помешало ему познакомиться с его духом. Он даёт высокую оценку позиции Л.Н. Толстого, сражающегося против религиозного обскурантизма и возвращающего религию к её первоистокам, к «истинному единобожию». «Как Вы направляли умы словом, – пишет Абдо Толстому, – так направляли Вы делом к решимости и активности». «Лучшая награда, которую Вы получили за свои труды, советы и наставления – то, что они назвали «отлучением», «отстранением», То, как поступили с Вами церковные первоиерархи – не что иное, как объявленное ими во всеуслышание признание того, что Вы не принадлежите к числу заблудших. Благодарите же Бога за то, что они отлучили Вас словом, как Вы отлучились от их воззрений и дел»[361].

Итоговые позиции Мухаммеда Абдо отразили его личный опыт, его глубокую индивидуальность, всё то, что отличало его теоретическое и практическое творчество. Это можно заметить в его неполной автобиографии, которая заключает в себе символический образ прерванной реформаторской мысли с её либеральным духом. Она свидетельствует о возможности обоснования «исламской светскости», всего того, что формирует необходимую базу для накопления исторической мудрости в отношении к себе и к возможным переменам таким образом, чтобы эта мудрость впитала в себя нектар национального опыта. И если идея во многом гипотетична, то гипотетичность не делает её нереальной. О том, что в этой гипотезе присутствует вероятность реализации, свидетельствует историческая эволюция реформаторской идеи и её печальный конец, связанный со слабостью её влияния и отчуждением её последующими идейными течениями.

Мухаммед Абдо приступил к написанию автобиографии, поскольку видел ценность её как исторического опыта, а не как дань традиции нравственно-психологического наблюдения за собой. В ней он увидел отражение критического разума и исторический урок. Задачу самокритики, принуждения себя к стойкому, терпеливому противостоянию вызовам преходящего времени во имя созидания реальной истории Абдо считал великой задачей, вдохновляющей человека на труд. Критический подход к самому себе привёл его к осознанию двух крупных проблем, которые постоянно стоят перед человечеством и во имя разрешения которых он возвышал свой голос. Одна из них – освобождение мысли от оков традиции. Здесь он предлагал опираться на шесть основных принципов: понимать религию следует так, как её понимали предки до возникновения расхождений вокруг неё; нужно обращаться к первоистокам знания; знание даётся человеку через разум; задача религии заключается в том, чтобы сохранять гуманистическое мироустройство; религия – союзница науки и, следовательно, надо исследовать тайны вселенной; следует уважать твёрдые истины и опираться на них в ходе воспитания и исправления человека. Всё, что Абдо хотел сказать по этому поводу и что не успел завершить, он вложил в краткое изречение, отражающее его тревогу за судьбу реформаторской идеи. В своей автобиографии Абдо написал: «Во всех своих взглядах на общество и государство я не был имамом, которому следуют, или начальником, которому подчиняются. Я только лишь призывал»[362].

Последним прибежищем реформаторов является историческая судьба созданной ими системы. В этой ситуации имеется парадокс – иногда странный, а иногда трагический. Тем не менее, и жизнь, и идея имеют конец, который означает новое или обновлённое начало. Мысль, как и жизнь, может закатиться, не успев достигнуть того, что могло бы стать жизнеспособным духом или обеспечить ей воспроизведение либо искажение в качестве части «несчастной судьбы» как человека, так и идеи. Здесь действует один закон: скрытый парадокс существования и вероятия. Как правило, крупный мыслитель осознаёт этот парадокс уже на закате жизни, словно бы ощущая горизонты желания и ужаса.

Вероятно, с таким ощущением столкнулся в конце жизни Мухаммед Абдо. В своей незаконченной автобиографии он акцентировал внимание на том, что все его взгляды на общество и государство были пронизаны «духом призыва», хотя он не был имамом, за которым следуют верующие, как не был и руководителем, за которым идут послушные массы. Он ощущал, осознавал, интуитивно чувствовал значимость «духа» в призыве к реформе, хотел довести реформаторскую мысль до её философской полноты. Неслучайно в конце жизни он постарался объединить и систематизировать свои устные лекции в книге «Трактат о единобожии», – словно это было последним прибежищем духа реформаторской миссии.