Та историческая ситуация была не лишена скрытого трагизма, поскольку непосредственно способствовала новому перерыву в рационалистическом арабском сознании. Арабский мир оказался на очередном перепутье, связанном с «историческим» разбазариванием потенциала национальных устремлений. Падение османского султаната под ударами извне и возникновение вследствие этого нового арабского мира выглядели как подарок от неизвестного. Кое-где процесс принял форму «торга», или политического взяточничества в обмен на услуги, оказывавшиеся арабскими «королями» новым «цивилизованным» врагам. Эти события повлекли за собой большие жертвы, вызвали серьезный кризис арабского самосознания, нащупывавшего новую идентичность на протяжении более чем столетия. Борьба арабов, их растущее рациональное сознание, отразившееся в мусульманской реформации, были выброшены на свалку истории так, словно всё это не более чем части изношенного, отжившего турецкого османизма. Преодолеть последствия такого разбазаривания в одночасье было очень непросто. Арабское самосознание, изумленно взиравшее на «происки судьбы», вынуждено было иметь дело с неожиданными переменами, выходившими за рамки традиционного мышления и представлений, укоренившихся в общественной психологии и политическом сознании. Иначе говоря, активные арабские силы должны были заново объединяться в борьбе против тех, кто в своей публичной пропаганде называл себя их новым союзником. На деле новый «союзник» был коварнее, сильнее и опаснее. Вследствие этого арабские мыслители, выбирая пути построения рационального политического и культурного видения, оказались на сложном перепутье.
«Внезапное» падение Османской империи преградило дорогу альтернативам рационалистического видения, накопленного в ходе борьбы за знания, мораль, освобождение от деспотизма и утверждение самобытности. Пришлось взять на вооружение идею быстрого отрешения от идейного потенциала, сложившегося на протяжении столетия. Необходимо было иметь дело с новыми животрепещущими проблемами, не имея времени на то, чтобы дать им трезвую оценку. Данный феномен нашёл отражение в бурном практическом и идейном энтузиазме народных масс, в их многочисленных восстаниях, имевших место в течение десятилетий патриотического и национального подъёма.
Объективно это привело к тому, к чему стремился или в чём достиг своей полноты рационализм мусульманской реформации в вопросе о государственности. Государственная идея являлась уже не столько частью реформации видения, сколько элементом политических авантюр. Иными словами, идея принципиальной значимости государства стала не столько компонентом рационального и политического обоснования, сколько действенным элементом политических азартных игр. Арабский мир столкнулся с новыми парадоксами, не подвергшимися обдумыванию с позиций рационализма и реформизма, но навязанными ему в результате бурных событий. Если меняющаяся действительность была судьбой, с которой следовало обращаться так же, как с политикой и с политиками, то её предполагаемая обязательность для реалистического видения заключалась в том, чтобы перегруппировать теоретические силы и по-новому организовать их в структуре точных приоритетов, связанных с основополагающим значением государства и единства. Требовалось дать ответ на вызовы новой реальности и смену приоритетов национально-государственного образования, общественно-политического и культурного самосознания. В условиях новой реальности произошёл поворот от общества, располагающего разнообразными культурными и политическими перспективами при отсутствии независимого государства, к обществу, обладающему государственностью, но имеющему весьма туманные культурные горизонты. Такая ситуация, с одной стороны, стала следствием разобщенности арабов и противоборства между их традиционными силами, а с другой – разложения их культурного и политического состояния в интересах противоборствующих внешних сил (турок и европейцев). Неслучайно становление новой арабской государственности сопровождалось тем, что была забыта история длительных страданий, равно как и глубоких разочарований, следовавших за радостью от неожиданных подарков. Новой исторической радости противостояло историческое коварство Запада. Готовности к самопожертвованию во имя независимости противостояла готовность к господству и мандатному колониальному управлению. Историческому оптимизму, связанному с надеждами на объединение, противостоял не меньший оптимизм, связанный с готовностью ослабить это единство и заново раздробить арабский мир. Неполноте стратегического подхода к политике у арабов противостояло ясное, институционально организованное стратегическое видение европейских держав и их идеология.
Новая реальность с её скрытыми противоречиями навязывала свою подспудную логику изумленному арабскому менталитету и бурному энтузиазму масс. Она вынудила их принять разобщенность и действовать в её пределах, сориентировала активность арабов в направлении лозунгов и целей политиков. Аналогичным образом гнев исторически обездоленного крестьянства был направлен в сторону реализации «патриотических» призывов профессиональных религиозных деятелей, «просвещённых» феодалов, самопровозглашенных эмиров и их свиты, воспитанной в традициях османского туркизма. Потрясённая совесть народных масс с их поверхностным сознанием была сориентирована на достижение эгоистических интересов новых национальных руководителей отдельных государств. И если это стало крупным шагом вперёд на пути осуществления возможного социального единства, выходящего за грани традиционной структуры, то энтузиазм народных масс, готовых к самопожертвованию и мщению, не мог выйти за пределы непосредственного действия в рамках национальных государств.
Историческая радость, готовность к самопожертвованию, бурный оптимизм, слабость стратегического видения слились воедино, сформировав предпосылки возникновения новой ситуации, для которой был характерен приоритет непосредственного действия. Общественное сознание, на протяжении столетия поглощенное борьбой арабов за преодоление их национальным и культурным менталитетом узких традиционных представлений, неосознанно обращалось к обоснованию парадигм, необходимых для выстраивания общественного, политического, государственного и национального сознания.
Новая реальность привела к зарождению идеи о приоритетности раздробленного политического разума, а также к расчленению единства, накопленного в политических представлениях и во взглядах на выстраивание концептуальных, исторических и философских подходов к политике. В этих взглядах государство было уже только государством политическим. Практическим его идеалом считалась власть, способная воплотиться в государстве, обладающем собственными границами и собственными самостоятельными компонентами и институтами. Другого результата было бы трудно ожидать в условиях распада Османской империи и прямого и косвенного европейского колониального давления, направленного на очерчивание границ нового арабского мира с его большими и малыми государствами. Такая ситуация вновь поколебала национальный менталитет, поставив его на очередное перепутье. Если предыдущая историческая эволюция шла в направлении объединения рациональных элементов мусульманской реформации, арабского национализма и культурного наследия, то теперь она направилась в сторону раздробления и разобщения. Раздробление и разобщение не были шагом вперёд с точки зрения их влияния на соединение живых элементов рационального опыта. Наоборот, они явились шагом назад, поскольку способствовали разбазариванию рационалистических и реалистических компонентов, накопленных в ходе размышлений, идейного анализа, извлечения исторических и политических выводов.
Историческое противоречие между становлением национального политического статуса в направлении обретения государственности и переориентированием культурного менталитета в направлении первостепенной значимости власти диктовалось логикой внутренних и внешних событий арабской истории в первой четверти двадцатого века. С одной стороны, оно стало естественным следствием активной политизации общественного сознания, а с другой – разбазаривания накопленных идейных плодов рационалистического видения, его критических проектов, расширения исторического, культурного и национального самосознания. В равной мере это противоречие явилось результатом давления, политического и цивилизационного принуждения со стороны колониального Запада, отличающегося историческим коварством, настойчиво стремившегося прямо или косвенно господствовать над арабским миром, способствовавшего его раздроблению, препятствовавшего всем попыткам восстановить его национальное и государственное единство.
