Правильно решил, куница. Единственно правильно. Разойдись вы — я бы вас по одному перещёлкал. А так у тебя даже надежда есть.

Маленькая только.

— Идут! — Луня тыкал в них пальцем. — Кормчий, идут все разом!

— Вижу. Семьдесят пять саженей. — Я повёл потесью, и «Разящий» покатился в сторону, поперёк их клина. — Клещ! Правый табань, левый навались! Держим борт на них!

— Есть держать борт!

— Хвощ — большой твой! Кутырь — тот что левее!

— Веду его, вижу!.. БЕЙ!

Ядро ушло к большому, но тот, паскуда, рывком вильнул в последний вздох. Ядро вспороло воду у самой его скулы и окатило нос. Там, на корме, не только орать умели — там и ходить умели.

— Ушёл! Ушёл, гадюка! — Хвощ аж привстал на руках на своей колоде. — Банник! Живо, живо!

— БЕЙ! — рявкнул Кутырь.

Кормовое достало: у струга левее клина лопнул нос, гребцов смело с передних лавок, и он завилял, теряя ход. Клин сжался — остальные шли, не оглядываясь на битого.

Шестьдесят.

Теперь стрелы били в упор, прямой наводкой. Щиты гудели от них, как под градом. Одна прошла над бортом и дёрнула Беса за рукав — Бес поглядел на дыру и цветисто выругался.

— Головы! Головы ниже, псы! — орал Клещ. — Гресть не бросай!

Пятьдесят.

С идущих стругов уже можно было разглядеть лица. Передние гребли, а те, кто не грёб, сбивались к носам — с крючьями, с топорами, с верёвками. Рты у них были разинуты в рёве, и рёв катился перед клином, как вал перед грозой. Они уже не боялись — куница перегнал их страх в ярость, и теперь эта ярость шла на мой борт со скоростью хорошей гребли.

— Кормчий!.. — У Луни тряслись губы. — Кормчий, сомнут!..

— Считай сажени, — сказал я. — Твоё дело — сажени.

А моё дело — вода.

И вода со мной говорила. Ладонь на потеси несла всё: клин идёт по стрежню, стрежень здесь узкий, а по бокам его мели. Слева песчаная коса тянулась от самого берега, справа горбатился подводный вал, намытый за весну. Ворота получились. Враги шли ко мне в эти ворота шириной в три струга, и чем ближе — тем плотнее им приходилось сжиматься.

Куница, куница. Реку надо было спрашивать, прежде чем строй строить.

— Клещ! По моей команде готовься к маневру! Левым табанить, правый рвёт воду! Уйдём влево, вдоль косы!

— Понял!

Сорок.

— Хвощ, Кутырь — заряжай картечь!

На один вздох палуба замерла. Картечь мы в бой ещё не пускали ни разу — только по плетням на берегу, и все, кто видел те плетни, помнили, что от них осталось.

— Есть картечь… — выдохнул Хвощ. И расчётам рявкнул: — Стакан давай. Стакан, говорю!

Тридцать пять.

Клин сжался в воротах — теперь они шли тесно, борт к борту, весло к веслу, три струга в ряд, а остальные дышали им в затылок. Носы их целились в нас, крючья уже раскручивались над головами, и отдельные, самые ретивые, орали нам оскорбления.

Давай, родные. Ещё чуть-чуть.

— Кормчий!.. — Луня уже не считал, Луня молился.

Тридцать.

— Клещ — ДАВАЙ!

«Разящий» рванул влево, вдоль самой косы, — я вёл его по кромке, где весла чуть не черпали дно. Вражеский навал промахнулся мимо нашего борта. Они целили в то место, где мы стояли, а нас там не стало, и теперь их несло мимо — правым бортом к нам.

Только у них борт — с гребцами и крючьями. А у нас — с жерлами.

— ВЫСТРЕЛ! — взвыл Хвощ.

— БЕЙ!

Два грома слились в один.

Стаканы лопнули в стволах, и над водой пошёл веер окалины и гальки. Двадцать пять саженей для картечи не расстояние.

Передний струг словно вошёл в невидимую стену.

Борт ободрало по всей длине. Щепа, обломки вёсел и сорванные уключины взлетели в воздух. На носу, где сбились ретивые с крючьями, стало пусто — только что стояли, крутили верёвки над головами, и нет никого, будто граблями смело. Второй струг поймал остаток веера скулой. Люди повалились друг на друга, и их крик заглушил звон в моих ушах.

А потом стало тихо. Выли раненые, хлюпала вода, стучало о борт упавшее весло.

И тут с большого ударил рёв — куница поднимал своих. И — поднял. Клин сомкнулся над выбитыми, задние ряды перелезли через передних, и вёсла ударили снова. Они поняли, что гром страшен, да между выстрелами есть время, а значит можно успеть доплыть.

— Заряжай! — хрипел Хвощ. — Стакан! Стакан, черти!

— Двадцать! Не поспеем… — Луня глядел на идущий клин шальными глазами. — Кормчий, не поспеем зарядить!..

Не поспеем. Двадцать саженей, и крючья уже крутились над носами.

— Клещ! Оба борта — РВИ ВОДУ! Уходим вдоль косы!

«Разящий» рванул. Я вёл его по самой кромке мели. Вражеский клин довернул следом. Они шли за нами всей кучей, борт к борту. Стрелы били в упор, по щитам, по мачте, по борту. Крюк свистнул и лязгнул о корму, но сорвался. Второй зацепил щит на борту, вырвал его и уволок.

— Головы! — ревел Клещ. — Наддай! Наддай, родимые!

— Горшки⁈ — Бес у ларя, с фитилём наготове, глаза бешеные.

— Готовь! Подпусти их поближе, чтобы наверняка! — рявкнул я.

Мы уходили — и не уходили. Враги всё равно висели на хвосте: злость гнала их вперёд. Я вильнул, делая круг и снова увернулся от кошки, но расстояния осталось слишком мало. Бес уже примерялся кидать первый горшок.

Я обернулся и увидел «Навь», которая незаметно подобралась вплотную.

Она летела под всеми тремя парусами, белая на сером, а с её палубы через всю воду гремела лихая, злобная песня. У меня аж хребет продрало.

— К оружию, братцы! Бес, горшки пошли! Покажем им где у лошади подпруга!

Молот пошёл.

Восемь дней князь Судислав простоял на Волчьем Яру. Ждал припаса, ждал Глебовых стругов и слова из Крутца. Слово пришло вчера к вечеру. Да кислое слово-то, да ещё через десятника: выступай, князь, ждать более не велено. Не велено. Десятник передавал ему в глаза, что велено, а что нет, и Судислав это проглотил. За долю от Устья он готов был стерпеть и не такое. Жирный кус маячил впереди.

Теперь всё осталось за кормой. Струги шли вверх, плотный туман лежал на воде, гребцы ворочали вёслами вразвалку. До Крутца два дня. Через два дня он встанет перед Глебом со своей полусотней, под своим прапором. Тогда поглядим, кто кому станет передавать приказы через смердов.

Он оглядел свою силу.

Полсотни дружины сидели на большом струге и часть на переднем. Отборные люди, но три года без настоящей добычи, а оттого злые до дела. Следом шли Глебовы подпаски — пять стругов с приданым сбродом. Гриди среди них по пальцам одной руки пересчитать, остальное — набранная по весне шушера, но шушера с копьями и щитами. В общий счёт она шла. А в самом хвосте, на двух стругах, тащились южане. Наёмники в кожаных панцирях, с кривыми клинками, из тех бродячих сабель, что за серебро пойдут хоть на князя, хоть на черта. Судислав их презирал и купил дёшево, на подъёмные, что Глеб выдал под будущую долю. Пусть лезут первыми туда, где будет жарко. Своих надо жалеть. Свои понадобятся после, когда Кунья речка станет настоящим княжеством и эту землю надо будет держать железной хваткой.

Княжество. Он повторял это слово про себя всё время и не устал.

Всю жизнь он подбирал крохи, потому что земли его лежали на притоке, а не на большой реке. Городок в три грязные улицы, дюжина деревень да волок, с которого кормились дед и отец. С него кормился и он, покуда Глеб не позвал в долю. Соседи звали его Куницыным князем — за глаза, а кое-кто и в глаза. В прозвании была своя мера, потому что куница мелкий зверь. Кунья шкурка — это деньга, но никак не гривна.

Но Судислав верил, что с устьевской долей куница обернётся зверем покрупнее.

— Ждан! — крикнул он через плечо. — Чего плетёмся? Задние отстали, гляди!

— Туман, княже. — Десятник кивнул на непроглядную воду. — Гребцы дна боятся. На топляк напороться не хотят.

— Дна! Пусть меня боятся, я ближе. Наддать!

По палубе передали команду, вёсла ударили чаще. Но ненадолго. Гребли всё равно лениво, по-домашнему, как гребут в своей домашней луже, где некому и незачем спешить. Судислав презрительно сплюнул за борт. С этими людьми он собрался брать долю от богатейшего города на реке. Впрочем — брать стены будут другие. Ему бы только встать рядом, поднять прапор, чтобы при дележе золота про него не забыли.