От мостков отвалил первый струг.

Он пошёл наперехват, разворачиваясь нам наперерез. На носу его стояли люди. Второй струг отчаливал следом.

— Идут, — сказал Клещ.

— Идут, — сказал я.

Я смотрел на этот струг и вспоминал рыжего десятника с весёлыми глазами, который брал у Беса серебро не глядя.

Они шли к нам разговаривать. Собирались подойти сажен на двадцать, окликнуть, потребовать стопорить ход, забраться на борт, потрясти груз, обозвать нас как-нибудь и взять своё.

Вот только теперь разговора не будет. За нас пушки поговорят.

Я перехватил потесь поудобнее.

Вот струя, что шла вдоль правого берега, отбойный жгут от мыса, суводь под самой заставой. Я знал, куда меня понесёт, если я сейчас положу руль.

Мои гребцы ждали.

Хвощ лежал на своей колоде и глядел на приближающийся струг. Кутырь на корме — тоже.

— Гребцы! — сказал я, и мой голос покатился над водой. — Левый борт — табань! Правый — навались!

Вёсла ударили слитно и «Разящий» начал разворачиваться.

Он пошёл тяжело, всей своей тушей, но пошёл ровно — я поймал потесью струю, и река сама повела его, доворачивая. Мачта качнулась. Берег поплыл мимо. Два Глебовых струга, шедших наперехват, поползли справа налево и встали ровно по нашему борту.

Оба орудия смотрели на них.

Я набрал воздуху.

— ОРУДИЯ К БОЮ!

Кто-то ляжет на дно, кто-то в стылый песок,

Но раздуты угли́ и отмерян наш срок.

Ты не плачь на яру, утирай рукавом,

Если сгинем — то станем для города рвом.

— ОРУДИЯ К БОЮ! — рявкнул я так, что горло ободрало.

«Разящий» довернулся и встал бортом. Потесь под ладонью ходила, живая от струи, и я держал её, как норовистого коня за холку.

— Клещ! Ровно неси, не рыскать!

— Несём, Кормчий!

Струги шли вразвалку.

Полтораста саженей, и ни один из них не спешил, потому что спешить было незачем. Так подходят к столу, где уже накрыто. Сколько времени они уж так подходили к купцам. Рыбаков трясли, последнее отбирая. Плотогонов доили и всякого, кто сунулся на эту воду, чтобы прокорм себе добыть или товар привезти. Одна у них работа — подойти, зацепиться, взять своё. Работа непыльная, кормная. Они ведь и к нам прошлый раз так подходили, и рыжий десятник брал у Беса серебро не глядя, зевая во всю пасть.

Сучьи дети. Сейчас поглядим, кто дальше на реке хозяином будет.

— Хвощ! Ближний твой!

— Вижу его, вижу, миленького! — наводчик уже лежал на колоде, притираясь щекой к дереву. — Кувалда, хвост вправо! Ещё! Стой, зараза, стой!

На носу первого струга стоял старший. Шелом у него был с чеканкой, чешуйчатый панцирь, борода чёрная, коротко стриженая. Панцирь на солнце играл — начищенный, ухоженный, ни разу, видать, не побитый. Ну павлин, слов нет. Вырядился как на именины. Он что-то говорил своим через плечо, не оборачиваясь, и лениво так рукой помахивал. И по этой лени было ясно всё: он расписывает, кому куда встать при досмотре. Кому за грузом лезть, кому кошель держать. Обычное утро, обычная жирная лодья, которую пощипать надо. К обеду обернёмся.

Двое волокли на нос крючья.

— Прон! Клин на палец!

— Есть на палец!

Сто двадцать.

Гребцы мои держали ровно, как на смотре, только лопатки под рубахами ходили. Каждый второй из них этим стругам кланялся, когда мы караван из Устья вели. Бес у зарядного ларя раскладывал картузы, будто взвешивал, и глаза у него были нехорошие. Рыжий рядом молчал, но Рыжий всегда молчал. По нему злость видно иначе. У него уши краснеют.

И тут чернобородый замолчал.

Я видел, как он оборвал себя на полуслове и уставился на наш борт. Затем повернул голову — сперва к одному стволу, потом к другому. За его спиной поднялся с банки гребец, вытянул шею и ткнул пальцем.

За ним второй. Третий полез к борту, отпихивая соседа.

Ветер шёл от них, и слова долетали до нас клочьями.

— … не таран это, у тарана один…

— … обмотано железом, гляди…

— … брёвна везут, дурни, крепить поленились…

Гадали они что за штуки у нас на носу и корме.

Ах ты ж, паскуда чернобородая. Ты гадаешь.

Один коротко засмеялся, будто икнул. И второй подхватил, и третий. Над водой пополз этот жиденький смех — смех людей, которые не боятся ничего, потому что их не били никогда.

Я разогнулся на помосте и набрал полную грудь.

— СЛЫШИТЕ⁈

Гребцы не обернулись, но спины у них закаменели.

— Смеются, братцы! Над нами смеются! — Голос мой пошёл над палубой, и я не сдерживал его. — Идут как на гулянье! Вразвалочку! Помните, как мы им кланялись⁈ Как серебро в тряпице совали⁈

— ПОМНИМ! — рявкнуло с вёсел.

— Они и нынче так думают! Что мы стопорим, кошель вынем да рожу в палубу! — Я оскалился в их сторону, хотя видеть они этого не могли. — Ну так объясним им, кто на этой реке гость! Хвощ!

— ЗДЕ-Е-ЕСЬ! — рыкнул артиллерист, не отлипая от ствола.

— Объяснишь ему, как опасна артиллерия⁈

— ОБЪЯСНЮ, КОРМЧИЙ! ДОХОДЧИВО ОБЪЯСНЮ!

Палуба зло взвыла разом.

— Вот так! — оборвал я. — Работаем.

И стало слышно, как скрипят уключины.

Сто.

Теперь время потянулось. Вода шла вдоль борта, солнце пекло затылок, а струги всё ползли и ползли, будто нарочно. Луня у зарядного ларя шевелил губами и считал сажени. Мал вцепился в борт обеими руками и не отпускал. Кувалда стоял с прибойником, набычившись, и жевал соломину. Соломина ходила из угла в угол.

От пальника в руке Хвоща тянулась ниточка дыма. Наводчик мерил прищуренным глазом расстояние.

На струге разбирали крючья. Один, ретивый, влез на самый нос и присел там, готовясь сигануть к нам на борт, как только сойдёмся. Молодой, азартный. Первым хотел на борт попасть и груз щипать.

Прыгай, дурак. Долетишь.

Девяносто.

Старший поднял руку и махнул нам сверху вниз — стопори, мол, ход.

Стопорим, павлин. Как не стопорить. Тебе-то мы точно застопорим.

— Восемьдесят! — сказал я.

— Слы-ы-ышу, — протянул Хвощ. Он говорил тихо и нежно, будто с бабой. — Тише, тише, милая. Не егози. Иди сюда, иди, голубь, тебе уже недалече…

Ствол он поставил наперёд и больше не трогал. Струг вплывал в прицел сам.

Семьдесят пять.

Тот, на носу, снова заржал. Старший обернулся и осадил его.

Не ори на парня, чернявый. Ему недолго осталось смеяться. Да и тебе.

Семьдесят.

— РТЫ ОТКРЫТЬ! — гаркнул Хвощ.

И ткнул пальником в затравку.

Гром вломился в уши, и «Разящий» присел бортом. Дым выкатился клубом, застил струг, а над водой за вражеской кормой поднялся белый столб, выше мачты, красивый до безобразия.

Перелёт.

— Выше взял, зараза! — Хвощ шваркнул пальник в бадью и вывернулся всем телом к корме. — Кутырь! Полклина долой! Полклина, я сказал, не четверть!

— Скинул уже! — огрызнулся Кутырь.

— Кувалда, банник! Окунь, зелье! Пошли, пошли, родные!

Банник зашипел в горячем стволе, и расчёт заходил по номерам. А я смотрел на струги и, честное слово, наслаждался.

Смеха там больше не было. Гром среди ясного дня да столб воды высотой с добрую избу — такого им река не показывала ни разу за всю сытую жизнь. Ретивый сверзился с носа обратно на палубу и больше не высовывался. Гребцы на переднем побросали вёсла, будто те раскалились. Один полез под лавку — задом наружу, головой внутрь. Сразу видно, что человек нашёл своё место в жизни. Чернобородый метался по носу, тряс своих за шивороты, орал — а струг уже рыскал боком, никем не правленный.

Второй стоял. Вёсла у них замерли в воде, и вся команда торчком висела на борту, глазея то на столб, где вода ещё оседала, то на нас. Они не гребли и не бежали. Просто не понимали, что это было. Гром с неба? Водяной чихнул? Чудо чудное, диво дивное — стой да гляди.

Глядите, глядите. Сейчас покажем ещё раз, для непонятливых.

Река тем временем работала на нас. Через потесь я слушал воду под днищем переднего. Струг влез в суводь и вертелся в ней, как щепка в лохани, подставляя борт во всю длину. Сам встал, голубчик. Хоть мелом черти, куда бить.