— Пятерых он. — Дубина сложил руки рупором. — Крень! Луня! Кила! Мал! Тишка! Сюда, живо!

От срубов и от кучи брёвен потянулись пятеро.

Первым подошёл Крень — здоровенный детина с круглым лицом. Он нёс на плече бревно, которое обычные мужики таскали вдвоём, и, подойдя, аккуратно опустил его на землю.

— Вот этот, — сказал Волк. — Силы как у быка. Я его на второй день отставил.

— Отчего?

— Оттого, что он в лад ходить не может, хоть режь. Идёт как пьяный. Всякий строй ломает.

— Не могу я в лад, — виновато пробасил Крень. — Мне ноги сами не туда ставятся. Я и в хороводе не мог, меня девки со смехом гнали.

— А бревно поднять можешь?

— Дык вон. — Крень кивнул на бревно. — Могу и потяжельше.

— Годится, — сказал я.

Следующим стоял тощий мужичок с длинными руками, весь измазанный глиной.

— Луня, — сказал Волк. — Этого я на третий день отставил. Дурная память: трижды покажу — на четвёртый путает. Копьё в левой руке держал, я его учил-учил…

— Оно у меня само в левую лезет, — вздохнул Луня.

— Зато, — Волк ткнул черенком, — этот у меня всё пересчитал. Копья, щиты, рухлядь. Никто не просил, а он пересчитал и мне доложил, что двух жердей недостача.

— Так недостача же была, — обиделся Луня.

— Была, — согласился Волк. — Я потом сыскал.

— Считать любишь? — спросил я.

— Дык это просто, — сказал Луня. — Число оно ровное. Его и спутать негде, оно всегда одинаковое. Это вот людей путать легко, а число — нет.

Хвощ на спине у Кувалды подал голос:

— Кормчий. Четвёртый номер.

— И я о том подумал.

Третий — мужик с перекошенным набок телом, стоял, придерживая бок ладонью.

— Кила, — сказал Волк. — Грыжа у него. Ему тяжести таскать нельзя, а какой воин без тяжестей. Я его сразу отставил, чтоб не помер на учении.

— А что можешь?

— Стоять могу, — сказал Кила. — Мне ходить много нельзя и поднимать нельзя. А руки у меня целые, и голова целая. Я вон Дубине шнур держу целыми днями, размечать.

— Ровно держишь?

— Как струну.

— Годится.

Четвёртым стоял здоровый, крепкий парень, а на лице испуг, будто его сейчас бить будут.

— Мал, — сказал Волк вполголоса. — Этот у Лобана в холопах жил. Его там били так, что он теперь на всякий крик приседает. Я на учении рявкнул — он замер и стоял столбом, покуда я не отошёл. В бою помрёт первым.

Я подошёл к парню. Он вздрогнул.

— Мал.

— Я, — сказал он быстро.

— Работать можешь?

— Могу. Всё могу. Копать, носить, тесать. Я в работе хороший, меня за работу не били. — Он торопился и глотал слова. — Меня за другое били.

— За что?

Он молчал.

— Ладно, — сказал я. — Слушай сюда. У меня не кричат. У меня командуют. Разницу знаешь?

Мал подумал.

— Не знаю, — честно сказал он.

— Кричат от злости. Командуют по делу. Тебе никто не скажет «пшёл, скотина». Тебе скажут: банник. И ты возьмёшь и сделаешь. Понял?

Он поднял на меня глаза.

— А ежели я ошибусь?

— Ошибёшься — поправят. Второй раз ошибёшься — научат. Третий раз — переставлю на другое дело, где у тебя пойдёт.

Мал стоял и глядел, и было видно, что он ждёт подвоха, потому что вся его жизнь была из подвохов.

— Годится, — сказал я.

Последним стоял мелкий сутулый мужичок, ростом чуть выше Гриньки.

— Тишка, — сказал Волк. — Ростом не вышел. Копьё ему не по руке, щит выше него самого. Зато шустрый и языкастый — за него весь берег говорит.

— Я не языкастый, я общительный, — уточнил Тишка. — Языкастый — это который лается. А я который договаривается.

— Ты вчера с Дарьей договорился?

— Договорился, — с достоинством сказал Тишка. — Она мне добавки дала.

— Она тебя половником огрела.

— Огрела и дала. Одно другому не мешает.

Волк хмыкнул и повернулся ко мне.

— Ну вот. Все мои браковки. Ещё есть, но эти — самые подходящие для вас.

Пятеро стояли и молчали. Я видел по их лицам, что они всё это время слушали, как их перебирают, и слушали спокойно, потому что привыкли. Их всю жизнь так перебирали.

— Кормчий, — осторожно сказал Тишка. — А это… нас куда? Мы вроде и так работаем.

— К пушке.

Стройка перестала стучать.

Замолчали все, кто был поблизости, и те, кто в срубах. Топоры замерли.

— К той самой? — тихо спросил Кила.

— К той самой. Вы будете третий расчёт.

Крень расплылся в широкой и до того счастливой улыбке, что на неё было неловко смотреть. Луня открыл рот и забыл закрыть. Тишка приподнялся на цыпочки и оглядел стройку с высоты своего роста. На роже его было написано такое, что Волк не выдержал и заржал.

— Гляди, — сказал он мне. — Мелкий сейчас лопнет.

Мал не радовался. Мал стоял и глядел на меня, а потом тихо спросил, чтоб другие не слышали:

— Кормчий. А ты меня не обманываешь?

— Нет.

— Меня хозяин тоже сперва к хорошему делу ставил, — сказал он. — А потом…

— Я не хозяин, — сказал я. — У меня хозяев нет и холопов нет. У меня есть люди при деле, и всякий получает долю. Ты будешь получать долю воина, как все. И командир, — я кивнул на Хвоща, — тебе первый заступник, если что не так.

Мал поглядел на безногого, сидящего на закорках у Кувалды.

Хвощ поглядел на него в ответ.

— Слышь, паря, — сказал Хвощ. — Ты не бойся. У нас тут бить некому. Мы все битые, нам чужого не надо.

Со стройки кто-то крикнул:

— Кормчий! А нас возьмёшь⁈

— И меня возьми!

— Я тоже негожий, меня Волк на первый день турнул!

Волк развернулся к стройке и рявкнул так, что артель присела:

— Работать! Кто ещё вякнет — пойдёт ко мне на поляну, и я ему покажу, какой он негожий!

Стук возобновился.

Дубина подошёл, оглядел пятерых, покачал головой.

— Кормчий, ты хоть Креня мне оставь, — сказал он с надеждой. — Он мне за троих таскает.

— Не оставлю. Он мне за троих будет прибойник гонять и пушку поворачивать.

— А что такое прибойник?

— Такая палка, которой ядро в ствол загоняют. Полтора пуда весом, и гонять её надо весь бой.

Дубина поглядел на Креня. Крень стоял и сиял.

— Ну, — вздохнул Дубина. — Тогда забирай. Ему такое в самый раз.

Мы двинулись к берегу — я впереди, за мной Кувалда с Хвощом, следом пятеро новых.

Шли молча. Потом Луня подал голос:

— Кормчий. А спросить можно?

— Спрашивай.

— А сколько в неё зелья кладут?

— Три ложки.

— А ложка это сколько?

— С полгорсти. У нас специльная ложка её Дубина резал.

Луня помолчал, шевеля губами.

— А ежели ложку потеряют?

Я остановился.

Хвощ на спине у Кувалды хмыкнул.

— Что? — не понял Луня. — Я что-то не то спросил?

— То, — сказал я. — Ровно то самое. Ложка одна, и если она потеряется, вся мера пропадёт, потому что новую вырежем на глазок, и она будет уже другая.

— Дык это ж… — Луня заморгал. — Так надо вторую сделать. И третью. Чтоб одинаковые. И одну спрятать, чтоб по ней проверять.

Я поглядел на Хвоща. Хвощ поглядел на меня.

— Четвёртый номер, — сказал Хвощ. — Как есть четвёртый номер.

— Я чего-то не то сказал? — испугался Луня.

— Ты сказал то, до чего я сам должен был додуматься, — сказал я. — И не додумался.

Луня растерянно поглядел на остальных.

— Дык это ж просто, — сказал он. — Это ж всякому ясно.

— Не всякому, — сказал Хвощ. — В том всё и дело, паря. Не всякому.

Школа у отца Никодима стояла под навесом, между поварней и стройкой, и была она — четыре чурбака, доска на козлах да куча золы.

Я шёл мимо и остановился, потому что оттуда доносился знакомый звук: сухой щелчок по лбу.

— Не вертись, — говорил Никодим. — Пиши.

Он сидел на чурбаке — тощий, длинный, в рясе, которая давно перестала быть рясой и стала просто одёжей. Расстрига был не благостный. Он был жилистый, злой на бестолковость и на всякое баловство отвечал костяшкой в лоб, без замаха, но метко.