— Погоди. — Я придержал его за плечо, и он заглох на полуслове, понятливо стрельнув глазами по сторонам. — Всё расскажешь. Обязательно послушаю. Ты где живёшь теперь?

— На Гончарном! Третий двор от угла, с синими воротами — любого спроси, где Радко-торговый, всякий покажет!

— Приду попозже. Жди.

— Жду! Пирогов велю!.. — Он попятился, кланяясь, сияя, и уже из толпы донеслось его громовое: — А я говорил! Я всем говорил — вернётся!..

— Хороший человек, — сказал Бес с набитым ртом. — Громкий только.

— Громкий — это снаружи. Внутри он тихий и всё помнит.

Гончарный, значит. Третий двор с синими воротами. Вечером и потолкуем, что тут шептали и кто.

Горница была та самая.

Тот же длинный стол тёмного дуба, те же свечи, тот же дух воска, мёда и старости. И те же четверо — будто с нашего последнего разговора и не вставали. Сухой Гордята усмехнулся, оглядывая меня. Румяный — заулыбался с порога, как родному. Молчун подвинулся ближе и кивнул, что для него было вниманием необыкновенным. И посередине сонный, разглядывающий меня во все глаза.

Им уже доложили всё. Про плотину, полон и про Глеба в железе — про каждую мою пушку доложили, покуда мы шли от порта. И за полуприкрытыми веками меня встречала не радость. Радость у них была — куда ж без неё, город-то цел. А встречала меня опаска, потому что месяц назад они наняли голодного наёмника с дерзким языком, а в горницу вошёл человек, у которого флот, войско, полон и пленный князь. И каждый из четверых сейчас считал во что им это обойдётся.

Путята встал у двери.

— Садись, Кормчий. — Сонный повёл рукой на лавку против себя. — В ногах правды нет, а разговор будет долгий.

Я сел.

— Мёду гостю! — Румяный потянулся к братине. — С боя-то! Ох и погремел ты, гость дорогой, — у меня стёкла венецейские в божнице ходуном!..

— Погремел, — согласился сонный, не дав ему разлиться. — Месяц назад, Кормчий, был у нас уговор: ты нам — снести заставы и расчистить реку, мы тебе — люди, железо, зелье, хлеб. Мы своё исполнили, не поскупились. Ты… — он неспешно повёл рукой на окно, — ты, вижу, тоже. Сверх всякой меры исполнил. Столько сверх, что мы тут сидим и гадаем: какой же счёт ты нам нынче выставишь. Так что не томи. Излагай.

Я оглядел их и сказал:

— Счёт у меня к вам есть. Только совсем не тот, о каком вы думаете.

И в горнице стало очень тихо.

Тишина в горнице бывает разная, и Путята за долгую жизнь научился их различать.

Бывает тишина после приказа — она короткая и деловая. Бывает тишина над мёртвым. А эта была третья: когда в комнате сидят люди, которые привыкли всё считать наперёд, и вдруг у них сбился счёт. Гордята так и остался с полуоткрытым ртом. Румяный держал братину на весу и забыл поставить. Молчун у свечи не шевельнулся, но тень его на стене будто подобралась.

Один сонный дышал ровно.

— Не тот, — повторил он. — Ну, коли не тот — сказывай, какой.

Кормчий не ответил сразу. Он поглядел на стол, на котором стояли только братина да свечи, — потом протянул руку и снял с рушника хлеб, что принесли гостю. Разломил. Крошки посыпались на дуб. И он стал раскладывать их пальцем по столу — не спеша, ровной дугой, от края к краю.

Путята понял не сразу. Потом понял.

Наймит раскладывал карту реки.

— Вот Волога. — Кормчий положил ладонь ребром вдоль ближнего края. — Вот от неё пошла Молгва, дугой, до самых волоков. — Палец прошёл по крошкам снизу вверх. — Тут, на середине, Глотка, где князья вологовские сидят с мытом, стригут всё, что идёт снизу. Тут вы. Тут выше Крутец, Глебов. А тут, на волоках, Изяслав, который стрижёт всё, что идёт сверху. — Он поднял глаза. — Вы между ними. Платите обоим — и зовёте это волей.

Гордята побагровел.

— Ты нас учить пришёл, где мы живём⁈

— Нет. Я пришёл сказать, чего вы не видите отсюда. — Кормчий постучал пальцем по крошке, что была Крутцом. — Глеба больше нет. Вы думаете, это хорошо, а на самом деле пустое место. На реке пустых мест не бывает. Место князя пустым не стоит и месяца — в него садится следующий. И садится всегда хуже прежнего, потому что крупные берут мыт, а мелкие берут всё. Глеб у рыбаков неводы отнимал. Последнюю рыбу отнимал. Следующий будет отнимать вообще всё.

Он сказал это без нажима, будто читал по писаному, и вот от этого спокойствия Путяте стало неуютно. Он стоял у двери, положив ладонь на рукоять — так, по привычке, — и ловил себя на том, что смотрит не на стариков.

На гостя.

Месяц назад в этой горнице сидел другой человек. Голодный, дерзкий, с глазами, которые бросали вызов всем. Тот человек торговался, хотел грамоту и двор. Тот был наёмник — опасный, да, но понятный, как понятен волкодав. Этот сидел иначе. Спина прямая, руки на столе спокойные, глаза никуда не бегали — они смотрели в лицо тому, с кем он говорил, и не отпускали. Он теперь распоряжался в горнице — и даже не замечал этого.

За месяц человек так не меняется. Значит, он такой и был. Просто показывал другое.

— Стало быть, — медленно сказал сонный, — ты пришёл нас пугать следующим.

— Я пришёл, чтобы следующего не было. — Кормчий взял ещё крошку и положил ниже Устья, у самого края дуги, в стороне, где на реке ничего не стояло. — Вот тут — Хлынов.

— Что? — сказал румяный.

— Хлынов. Мой город.

Стало тихо во второй раз за вечер, и на этот раз Путята сам перестал дышать.

— Какой город? — Гордята подался вперёд всем сухим телом. — Ты о чём? Ты с ватагой из проток пришёл, с двумя десятками!..

— Месяц назад — с двумя десятками. — Кормчий не повысил голоса. — Нынче в Хлынове четыре сотни душ. Кузня. Поля засеяны. Бабы, дети, старики, мастера. Я оттуда пришёл — и туда вернусь, потому что там моё хозяйство. И я не хочу плавать к себе и за каждый чих мыт платить.

Путята смотрел, как это доходит до стариков.

Гордята дошёл первым и взгляд его тут же изменился. Наёмник с двадцатью ножами и хозяин с четырьмя сотнями душ — это два разных разговора, и второй разговор он вести не готовился. Румяный поставил наконец братину, будто она стала тяжелей. Молчун чуть повернул голову от свечи.

А сонный улёгся глубже в кресло и сложил руки на животе. Глаза его под веками стали совсем узкими.

— Город, — сказал он. — Ниже нас по реке. О котором мы не знали ничего.

— Вы и о Глебе не знали ничего, пока он вам посад не спалил.

— Это верно. — Сонный помолчал. — Это верно, Кормчий. Ну что ж. Значит, говоришь, дыра. Значит, в дыру кто-то сядет. — Веки поднялись. — И ты, стало быть, предлагаешь, чтоб в неё сел ты.

— Я предлагаю, — сказал Кормчий, — чтобы дыры не было вовсе.

И положил обе ладони на стол — по обе стороны от крошечной реки, от Вологи до волоков.

Путята у двери почувствовал, как по хребту, от шеи вниз, прошёл знакомый холод прямо как на стене. Тогда он не знал, чей это гром. Теперь знал — и стало не легче.

— Тогда сказывай, как, — сказал сонный. — Чтобы дыры не было.

Кормчий убрал ладони со стола.

— Я предлагаю три вещи, и все три простые. Первая — гридь. У меня на воде стоят две сотни присяжных людей, Глебовы и Куньи вперемешку. Они дали роту и остались при своём железе. Я не собираюсь их резать или распускать по домам, чтобы они разбрелись по реке лиховать. Я их посажу на пустые места. Крутец стоит пустой — посажу гридь на Крутец. Вепрева земля осталась без хозяина — посажу туда. На Куньей речке князя больше нет — посажу и там. На каждой заставе будет мой человек, и каждый гарнизон будет под моей ротой. Мыт они брать не станут. Они станут глядеть реку, чтобы больше ни один шакал на неё не сел.

— Ишь ты, — не удержался Гордята. — Три княжества одним махом прибрал. Скромный какой.

— Княжества? Это ты три деревни, да городец малый княжеством обозвал? — Кормчий хмыкнул. — Я князем себя не ставлю.

Путята слушал от двери, и в нём поднималось чувство, которого он нынче в себе не ждал. Он был с Кормчим согласен полностью. Именно так он бы и поступил сам, будь у него такая гридь. Лучше всего присяжных не резать, а посадить сторожами на чужие пустые гнёзда. Дать людям дело и держать их ротой. Это было умно и дёшево. И это было страшно, потому что через месяц вся река от Устья до волоков будет глядеть на мир глазами одного человека.