— И ты всё это сам? — недоверчиво спросил мужик из новых.

— А кто ж ещё? — Прон приосанился. — Второй номер я.

— Так у тебя ж рука одна.

— А на кой-мне две? — Прон помахал култышкой. — Я колотушкой бью, мне одной хватает. Мне не бревно ворочать, мне на палец подбить. Тут не сила нужна, тут глаз решает.

Мужик покивал уважительно.

Рядом Ждан рассказывал бабам, как оно грохнуло, и с каждым разом грохало всё сильнее.

— Меня в песок вжало! — говорил он. — Вот прям вдавило, как ладонью! А потом землю тряхнуло, я говорю тебе, землю! Я думал, конец нам.

— Ой, страсти какие, — качала головой одна, которая и сама за яяром сидела. НО тож за яром.

— А то! А после гляжу — ели-то нет! Была ель — и нету!

К Окуню подсел кузнец Архип, и они сидели молча, двое, глядя в огонь. Окуню совали брагу, он не брал. Он вообще не разговаривал в тот вечер — сидел, потягивал воду и молчал. По нему было видно, что он всё ещё там, на берегу, у своей ложки.

Кувалда орал в кругу песню, слов которой не знал, и от того орал одну строчку по десятому разу, а мужики ему подпевали и хохотали.

Мимо меня протопала стайка детворы. Смоляк волок палку, Гринька шёл за ним с ведёрком.

— Банник! — гаркнул Гринька.

Смоляк ткнул палкой в пустую бочку.

— СТВОЛ ЧИСТ! — заорал он на весь Хлынов.

— Мера!

— Заряжено!

— ПЫЖ НА МЕСТЕ!

— Стойте, — сказал я. — А кто у вас первый номер?

Пацаны замерли.

— Я, — сказал Гринька.

— А чего первый номер сзади идёт?

— Дык я командую…

— Первый номер наводит и подносит огонь. Он у ствола, а не за спинами.

Гринька насупился, обдумывая.

— А клин? — вдруг спросил Сёмка, который хромал позади всех.

— А клин у второго номера.

— Значит, я второй, — заявил Сёмка. — У меня и колотушка есть.

И показал деревяшку.

— Ну, стало быть, второй, — согласился я.

Они умчались, и через минуту из-за землянок донеслось: «КЛИН НА ПАЛЕЦ!» — и стук колотушки по бочке.

Гнус выскочил передо мной, за ним Бес и Рыжий — эти трое весь вечер держались вместе, как привязанные.

— Кормчий! — Гнус тряс жбаном. — Ты понял или нет⁈ Это ж наше зелье было! Наше!

— Ель Микулова, — сказал Бес.

— Наша!

— Железо его, зелье наше. Пополам.

— Тогда пополам ель! — Гнус обернулся куда-то в темноту, где была река. — Слышь, ель! Ты наполовину наша!

Рыжий фыркнул.

— Ярик, — сказал Бес, придвинувшись. Он один из троих был почти трезвый. — Я вот чего понял. Я это зелье мешал и всё думал: ну зелье и зелье, горшки набивать. — Он кивнул в сторону берега. — А оно вон чего.

— Оно самое.

— Стало быть, мы теперь не ватага.

— А кто?

— Хрен его знает, — честно сказал Бес. — Только не ватага. Ватага — это когда купца щиплют. А мы теперь… — Он поискал слово и не нашёл. — Другое.

Гнус допил, оглядел гулянье и придвинулся ко мне вплотную.

— Кормчий, — сказал он вполголоса, и голос у него стал вдруг трезвый. — А ведь против нас никто не сможет. А?

— Против нас — нет.

— Совсем никто?

— Пока да, если пушек в достатке сделаем.

Гнус помолчал.

— Страшно, — сказал он.

— Тебе-то чего? Ты за трубой сидишь.

— Того и страшно. — Он поглядел в темноту. — Я всю жизнь бегал. От княжьих людей, от голода, от мужиков с кольями. Мне бегать привычно, я в этом мастер. А теперь выходит, что бежать будут от меня. — Он хмыкнул. — Не приучен я.

— Привыкнешь.

— Привыкну, — вздохнул Гнус и заорал: — БЕС! КУДА БОЧКУ ПОНЕСЛИ⁈ ДОГОНЯЙ!

И они укатились.

Волк поймал меня у крайнего костра, когда мимо тащили жбан и нас обоих чуть не снесли. Он придержал меня за локоть и не отпустил.

— Дело одно, — сказал он.

— Ну?

— Ворота в Устье помнишь? Дубовые, в две ладони. — Он глядел не на меня, а в огонь. — Она их возьмёт?

— Возьмёт. Не с первого раза, но возьмёт. Может, раза с третьего.

— С третьего, — повторил Волк.

Мимо прошли, горланя. Кто-то хлопнул Волка по спине, и он даже не обернулся.

— Значит, за день можно стену взять, — сказал он. — Без осады. Без лестниц. И без трёх сотен мужиков, что лягут под стеной.

— Да.

Волк повернулся ко мне.

— Ты боярского сына нынче убил, Кормчий. Всякого, какой на свете есть. И меня в том числе.

— Ты живой.

— Я живой, а ремесло моё мёртвое. — Он оскалился. — Меня с семи годов учили топор держать, оттого я и стою дорого: меня учили, а смерда никто. А ты берёшь смерда, ставишь к трубе — и через три дня он меня убивает с восьмидесяти сажён. И плевать ему, кто я и чей сын.

Он забрал у проходящего мужика жбан, отхлебнул, вернул. Мужик и слова сказать не успел.

— Ну и хрен с ним, — сказал Волк. — Зато поглядим на Глебову рожу.

И ушёл в темноту.

Зоя нашла меня сама.

Она подошла, встала рядом и некоторое время молчала, глядя, как гуляет Хлынов.

— Все говорят, ты страшное сделал, — сказала она наконец.

— Страшное.

— А мамка твоя говорит — доброе.

— Дарья не мамка мне.

— Она всем мамка, — сказала Зоя. — Особенно тебе.

Я усмехнулся.

— Ты боишься? — спросил я.

Она подумала.

— За тебя боюсь, — сказала Зоя. — А того, что ты сделал, — нет. Я нынче на яру лежала и глядела. И знаешь, чего думала? Что вот теперь, может, за нами не придут. — Она поглядела на меня. — Мамка моя от князя бежала. И я бегала. И вот я стою и первый раз в жизни думаю, что бежать больше не надо.

Я не нашёлся что ответить.

— Иди уже, — сказала она. — Вон тебя Атаман высматривает.

Бурилом и правда высматривал. Он мотнул головой в сторону, и мы отошли за землянки, где потише. Атаман сел на бревно, поставил жбан между колен. Я сел рядом.

За спиной пели.

— Прошлым летом, — сказал Бурилом, — мы купцов щипали по мелочи, а нынче у меня четыре сотни народу и вот это. За одну весну.

Он выпил, передал жбан мне. Брага была злая, ещё играла.

— Я тебе у порогов чуть глотку не порвал, — сказал он. — Помнишь?

— Помню.

— Хорошо, что не порвал.

Он забрал жбан и долго молчал.

— Скажу один раз, — сказал он наконец. — Ватага моя. Хлынов мой. Слово моё, и так останется, покуда я жив. — Он повернул голову. — А война эта твоя. Веди сам, поперёк не встану ни в чём.

Такого он мне никогда не говорил.

— Понял, Атаман.

— Ну и добро. — Бурилом поднялся, отряхнулся и заорал: — МУЖИКИ! ЧЕГО ЖБАН ПУСТОЙ⁈ ТАЩИ ВТОРУЮ!

Хлынов взревел.

Хвощ подсел ко мне позже, когда я уже сидел один у догоравшего костра. Его принесли, поставили рядом жбан.

Он отхлебнул и уставился в темноту, где была река.

— Кормчий.

— Ну?

— Третью ложку когда?

— Завтра.

— Завтра, — кивнул Хвощ. Подумал и отставил жбан. — Значит, нынче пить не буду.

— Пей. Одна ночь не решит.

— Она решит, — сказал Хвощ. — Я всегда пил после всякого дела, потому что иначе не спалось. А нынче мне спать неохота. Нынче мне утра охота дождаться.

Ты слёзы утри, прогоняя печаль,

Твой сокол летит сквозь кровавую даль!

Наутро Хлынов встал тяжело.

Полдеревни ходило с помятыми рожами, кто-то отпивался водой у котлов, а Лыко сидел на бревне, держась за голову, и на всякий вопрос отвечал одинаково: «Не ори».

Мы пришли на берег ввосьмером — расчёт да я. Дерюгу с пушки сняли, и она лежала в колоде, холодная, тёмная от ночной сырости.

— Кувалда. Ствол проверь.

Кувалда прогнал банник и вытянул.

— СУХОЙ! ЧИСТЫЙ!

— Не ори, — сказал Ждан. — Голова трещит.

— ЧЕГО⁈

— Голова, говорю, трещит!

— А НЕ ПЕЙ!

Ждан махнул рукой.

Я подошёл к колоде, поглядел на тот берег. Двух елей не было, да еще дальше сломанные виднелись.

— Нынче три ложки, — сказал я. — Последняя проба.

Расчёт подобрался.