— Готово!

— Наводить!

Хвощ упал грудью на колоду.

— Хвост правее! Ещё! Стой! Клин на палец!

Прон бил колотушкой, и на этот раз ни один из них не спрашивал, зачем и почему.

— Наведено!

Я вставил фитиль, вдавил в затравку.

— Все за камни! И рты открыть!

— Чего⁈ — обернулся Ждан.

— Рты открыть, кому сказано! Когда грохнет — рот разинут, иначе уши порвёт! У кого рот закрыт — тот к вечеру оглохнет!

Их сдуло за камни.

Я поднёс уголёк, дождался шипения и пошёл следом, лёг за валун, вдавил щёку в песок и открыл рот.

Считать не стал. Просто лежал и слушал, как за камнями сопят десять человек, и слышал, как Гнус где-то справа шепчет — не то молитву, не то похабщину, у него это выходило одинаково.

Ударило.

По-другому ударило. Тяжелее, громче, и по земле пошла отдача — я почуял её через песок животом. Валун рядом со мной дрогнул, сверху посыпалось.

А с того берега грохнуло так, будто там уронили избу.

Я поднял голову.

Дым стоял стеной, и сквозь него было ничего не разобрать. Он полз к воде, разматывался, и медленно, слишком медленно открывал то, что осталось на той стороне.

Колода отъехала дальше прежнего. Тяжи звенели.

Ельник на том берегу проредило.

Одна ель лежала поперёк, срезанная у самого комля. Вторая, что стояла за ней, надломилась на высоте в человеческий рост и завалилась на соседнюю, а та не выдержала и оседала под ней с треском. В глубине, за ними, ещё что-то падало — ядро прошло далеко.

И весь этот треск, шорох и хруст шёл к нам через воду.

— Мать честная, — сказал кто-то за моей спиной.

А потом берег взорвался.

Я такого рёва не слышал даже на абордаже. Весь Хлынов орал разом, и в этом реве даже слов было не разобрать — просто вой, в который каждый вкладывал что мог. С яра валили вниз, кубарем, сшибая друг друга.

Микула добежал до пушки первым и облапил ствол обеими руками, невзирая на то, что он ещё горячий.

— ЦЕЛА-А! — взвыл кузнец. — АРХИП! ДЕРЖИТ, ЁДРИТЬ ТВОЮ НАЛЕВО! ДВЕ ЛОЖКИ ДЕРЖИТ!

Архип обхватил его сзади, и они закружились вокруг колоды, вопя друг другу в лица такое, что я и повторять не стану. Микула сорвал с головы шапку и лупил ею по колоде.

— Я ГОВОРИЛ! — орал он в толпу. — Я ГОВОРИЛ, ЧТО ОБРУЧИ СЯДУТ! КТО ГОВОРИЛ⁈

— ТЫ ГОВОРИЛ, ЧТО В БРАК УЙДЁТ! — орал в ответ Архип.

— А ЭТА СТОИТ!

Кувалда сгрёб Щукаря в охапку и оторвал от земли.

— ДЕД! ВИДАЛ⁈

— Пусти, ирод! — сипел Щукарь, суча ногами в воздухе. — Пусти, кости переломаешь, чёрт глухой!

— ЧЕГО⁈

— ПУСТИ, ГОВОРЮ!

Гнус носился по берегу и хватал всех подряд за грудки.

— Я ЗЕЛЬЕ МОЛОЛ! — вопил он в лицо какому-то мужику из новых. — Слышь, ты⁈ Вот этими руками! Вот этими самыми! Оно моё было, зелье-то!

— Наше, — поправил Бес.

— Наше! Но моё тоже!

Ждан хохотал и не мог остановиться. Окунь стоял с ложкой в руке, глядел на тот берег единственным глазом и молчал. Тумак крестился, а потом складывал пальцы в оберег, и делал это попеременно, и никак не мог решить.

Прон подошёл к стволу с другой стороны от Микулы, положил ладонь и тут же отдёрнул — горячо.

— Ах ты ж… — сказал он и снова положил.

Бабы визжали на яру. Детвора неслась к воде. Кто-то уже запрыгал по берегу, потом оказалось, что это Смоляк, и Гринька за ним. Оба они получили от Улиты по шее, когда вернулись.

Я стоял и смотрел на всё это, а потом поглядел на Хвоща.

Он один не двигался. Сидел на подстилке у казённой части, среди всего этого воя, и глядел на тот берег.

— Первый номер, — сказал я, подойдя.

Он поднял голову.

— Приказ будет? — хрипло спросил Хвощ.

— Будет. Отдыхай, покуда я тебе третью ложку не отмерил.

Хвощ посмотрел на меня.

А потом захохотал — тем самым лающим смехом, каким смеются люди, которым когда-то было нечего терять. А теперь вроде и дело появилось.

Первым додумался Лыко.

— Мужики! А ну хватай Кормчего!

Меня взяли с четырёх сторон. Земля ушла из-под ног, берег перевернулся, и я полетел вверх.

— И-и — раз! — ревел Лыко. — И-и — два!

Небо. Рожи. Опять небо. Мелькнула Зоя у самой кромки воды — она смеялась и держалась за Дарью.

— Уроните — сами воевать пойдёте! — заорал я на четвёртом взлёте.

Меня поставили на песок. Мир качался ещё некоторое время.

А Лыко уже развернулся к колоде и заорал:

— А теперь безногого!

Хвощ вскинулся:

— Куда⁈ Куда, дурья башка⁈ У меня ног нету, я ж перевернусь!

— А мы тебя аккуратно!

— Я тебе дам «аккуратно»!

Его подхватили вчетвером — и он полетел, ругаясь на весь берег так заковыристо, что аж заслушаешься. Потом качали Прона, потом Окуня, потом добрались до Кувалды и не смогли поднять. Тот весил как медведь, и его уронили в песок под общий вой.

— ЧЕГО⁈ — заорал Кувалда, сидя в песке.

— Тяжёлый ты!

— А, — сказал Кувалда и остался сидеть, потому что вставать ему было лень.

Микула тем временем облапил ствол обеими руками.

— Кормчий, поди сюда! — Он тыкал пальцем в железо. — Шов покажи! Ну покажи мне шов!

— Нету шва.

— НЕТУ! А их там десять было, десять полос, я их сам ковал! А теперь их нет, они одно! — Он схватил меня за ворот. — Ты понимаешь, что это⁈ Я много лет железо бью, я думал — всё видал, а тут…

— Ворот отпусти.

— Не отпущу!

Дубина со Щукарём тем временем ходили вокруг колоды и мерили.

— Полтора аршина, — объявил Дубина, шагами отмерив, докуда отъехала колода. — С первого выстрела аршин, со второго — полтора.

— Тяжи гляди, — сказал Щукарь.

Они полезли смотреть тяжи. Дубина щупал верёвки, тянул, дёргал.

— Целые, — сказал он. — Ни одна не села.

— Ты гляди, где вязано, — не унимался Щукарь. — Не на верёвку гляди, а на кольцо. Верёвка-то выдержит, а вот кольцо вырвет вместе с деревом, и полетит твоя колода в реку.

Дубина полез смотреть кольца.

— Не вырвало, — сказал он с облегчением.

— Нынче не вырвало. — Щукарь ткнул пальцем в крестовину. — А ты ещё раз посчитай. Тут у тебя земля, а на учане что будет? Доска и вода. Ты мне, Дубина, кокоры дубом усиливай, я тебе давно говорю. Иначе на первом же выстреле нам всю корму разворотит.

— Усилю, — буркнул Дубина.

— Не «усилю», а завтра начнём.

— Дед, дай хоть выпить сперва!

— Выпить дам, — сказал Щукарь. — А завтра начнём.

Бурилом взобрался на камень и рявкнул на весь берег:

— МУЖИКИ! ХОРОШ ТУТ ТОПТАТЬСЯ! ИДЁМ НАВЕРХ, ТАМ КОТЛЫ И БРАГА! ХОЛОДНО ЖЕ, МАТЬ ВАШУ!

Народ повалил наверх. И правда сегодня холодно было: солнце не показывалось, от воды тянуло стылым, и все стояли тут только потому, что забыли про холод.

Я задержался.

— Клещ. Бугай.

Они обернулись.

— Пушку не бросаем. Накройте её и колоду дерюгой, потуже, чтоб не задувало. Сверху рогожи. И припас весь уберите: зелье — обратно к пороховщикам, ядра — под навес.

— А караул ставить? — спросил Клещ.

— Тут некому воровать, но скажу Волку, поставит.

Мы накрыли. Пушка под дерюгой стала просто длинным горбом на песке, и, глядя на неё, никто бы не сказал, что тут только что сломали лес на том берегу.

В Хлынове гуляли всерьёз.

Костры развели прямо между землянками, вытащили котлы. Дарья с Улитой командовали так, что мужики шарахались. Брага пошла по кругу, кто-то уже пел, кто-то уже спорил, а кто-то уже спал в стороне лицом в траву.

И посреди всего этого сидели мои десятеро.

Их усадили к самому большому костру — не спрашивая, просто взяли и усадили. Им таскали еду. Им совали брагу. Вокруг стоял народ и глазел, будто на скоморохов.

Я подошёл ближе и стал в сторонке.

— … а он мне: клин на палец, — вещал Прон. Вокруг него сидело человек десять, слушая. — А палец, братцы, это не палец. Палец — это вон куда ствол уходит. Я забью лишку — и ядро в небо уйдёт, за реку, ищи его потом. Недобью — по воде шлёпнет. Так что клин — это, я вам скажу, наука.