— Князь ваш лежит на струге. Вы ему роту давали. Так вот: роты больше нет. Князь остыл — и клятва остыла с ним. Вы ему уже ничего не должны. Закон сами знаете.
Куча зашевелилась. Переглядывались.
— Закон-то закон, — сказал седой хрипло. — А только к чему ты нам про закон толкуешь? Резать будете — режьте, чего разговоры разводить.
— Резать вас нам недосуг, — сказал Волк. — И охоты нет. Вы люди справные, я в бою видал. — Волк повёл рукой на тын. — А теперь слушайте, что вам предложим, чтобы разойтись без резни. Мы идём в Устье. Вы садитесь здесь. Стережёте реку, чтобы Глебовы шавки по реке не шлялись. Южан держите в подвале, кормите, чтоб не подохли, — это добро, за него ещё спросят. Кормитесь из Глебовых клетей. Яр остаётся за нами. Вы на нём — охрана временная.
Стало тихо.
— Складно, — сказал наконец седой. Он глядел уже не на Волка — на меня. — Складно поёшь. Да только чем стеречь? Дрекольем? Вон оно, наше железо, у мостков лежит. Гридень без оружия — смерд с большой дороги. Стеречь тебе Яр без железа — это насмешка.
— Верно говорит, — загудели сзади. — Верно, Третьяк!
— Без топора я тебе не сторож!
— Пусть отдаст железо, тогда и…
— Тихо, — сказал я.
Куча смолкла, потому что до сих пор я молчал.
— Третьяк, — сказал я седому. — Так тебя звать?
— Так.
— Ты вопрос задал по делу. Отвечу. — Я поглядел на кучу железа у мостков и обратно на него. — Своё железо заберёте. Воину без оружия стоять негоже, тут ты прав.
По куче прошёл выдох. Третьяк стоял, не двигаясь.
— Развяжите, — сказал я своим.
Мои пошли по кругу с ножами. Ремни падали, гридни растирали запястья и стояли, не решаясь идти к куче. Первым пошёл Третьяк. Дошёл, нагнулся, вынул из кучи топор — взвесил в руке, повесил на пояс. И встал у кучи, ожидая остальных.
Они шли по одному. Начались разговоры: «Мой где?..» — «Да вон, с рукоятью щербатой» — «Ты глянь, зазубрину-то мне кто…». Каждый находил своё, и вставал рядом с Третьяком.
Волк шагнул вперёд.
— Ну а теперь, братья, рота. Железо ваше при вас — стало быть, и слово ваше чего-то стоит. Клянитесь, кем верите. Если в крест — целуйте крест. Кто Перуну молится — Перуном. Роту даёте Яр держать, Глебовых не пускать, нам в спину не бить. Никому не служите — а Яр держите. Всё.
— А кто ни во что не верит? — спросил Пятой с ухмылкой.
— Такому я своего бога дам, — сказал я. — Чернобогу поклонишься. Мне он не откажет.
Стало тихо так, что слышно было, как за спиной у меня Хвощ шёпотом продолжает кого-то воспитывать.
Пятой открыл рот. Закрыл. Молодой с бледным лицом перекрестился, отворачивая глаза от чёрного флага. За ним ещё двое. Кто-то сзади сдёрнул шапку и переломился в поясе, глядя в землю.
— Крест несите, — сказал Третьяк. — У кого есть? Попа нет, ну так и без попа сдюжим.
Крест нашёлся. Третьяк снял шапку, взял крест двумя руками, поднёс к губам и сказал, глядя мне в глаза:
— Клянусь держать Яр. Глебовых не пускать. В спину не бить. — И поцеловал.
За ним пошли остальные. Крест переходил из рук в руки. Человек пятнадцать крест не взяли — сказали, что не крещёные, — и поклялись своими богами, глядя в небо.
К Чернобогу не пошёл никто. Пятой поцеловал крест последним и долго вытирал губы рукавом.
— Что и требовалось доказать, — сказал Волк вполголоса. — Ты им бога предложил — а они за крест ухватились, как за мамкин подол.
— Я на то и рассчитывал.
— Страшный ты человек, Кормчий. Хорошо, что я на твоей стороне.
Гридь стояла и смотрела на нас.
— Я иду в Устье. Глеба вычищу. Река будет моя. — Я обвёл их глазами. — Удержите Яр — вернусь и возьму желающих в гридь. Сдадите Яр — боги вам судьи. Тогда встретимся в бою и больше я вас не пожалею.
Третьяк кивнул, обернулся к своим и рявкнул команду. Четыре десятка людей пошли к тыну, и первое, что они сделали, войдя, было слышно с мостков.
— А ну, вставай, нехристи! В подвал! Шевелись, я кому сказал!
— Не понимает он, Третьяк, по-нашему…
— Пинком поймёт. Вставай!
Южан гнали в подвал с руганью и пинками, по-хозяйски.
* * *
Дальше пошло хозяйство.
Яр оказался жирным. Клети ломились от зерна, солонины в кадях. Кожа тут имелась и верёвка бухтами. А ещё смола целыми бочками. Юсуф не соврал.
— Смолы — море, Кормчий! — Гнус вылез из клети чёрный по локоть и счастливый. — Хоть купайся! Я такого богатства…
— Не купайся. Она мне нужна.
— На что?
— Увидишь.
Целые лодьи Судислава — три из десяти — я забрал. Один струг оставил Яру, два взял с собой. А битые — те, что картечь и ядра изуродовали, но на плаву удержала жадная до жизни древесина, — мы подтянули к мосткам, и тут Щукарь, до этого только ругавшийся про обвод, вдруг подошёл ко мне и встал рядом, глядя на них.
— Кормчий. Ты чего с ними задумал?
— А что видишь?
— Вижу, что топить не велишь. И чинить не велишь. — Старик поскрёб бороду. — Стало быть, гореть им.
— В клетях смола бочками. Вот мы её и довезём.
Щукарь долго молчал.
— Городец, — сказал он наконец. — Как под Городцом.
— Как под Городцом. Только тогда мы к ним ползли на плотиках, а теперь на стругах привезём.
— Ох, Кормчий. — Он покачал головой, и я не понял, чего в этом было больше — восхищения или ужаса. — Не приведи боги с тобой ссориться. Ты же вредный и головастый как этот… как его… ай ладно, не помню.
Бочки грузили на четыре битых струга и крепили. Туда же масло в горшках, паклю кипами, сухой хворост. Клещ ходил вдоль борта и приговаривал: «Ох, славно займётся, ох, славно»
А потом я вышел к гребцам.
Мужики сидели вдоль тына, где их усадил Гнус, и глядели на меня так, как глядят люди, уверенные, что сейчас их будут кончать. Когда я подошёл, передние вжали головы в плечи.
— Вольные?
Молчание. Потом из середины:
— Кто как, батюшка… Кто наёмный, кто по подати…
— Теперь все вольные. Мыта нет, подати Глебовой нет. Кто хочет — идите по домам, никто не держит. — Я подождал, пока дойдёт. По кучке прошёл шёпот. — А кто хочет заработать — слушайте.
Тишина стала внимательной.
— Мне надо дотащить до Устья вон те четыре струга. — Я показал на битые, где уже громоздились бочки. — Кто сядет на вёсла — получит серебро на руки прямо сейчас, до отхода. А как дойдём — за борт и по домам, дальше вы мне не нужны.
— А там что? — спросил кто-то. — У Устья-то?
— А там будет шумно, — сказал я.
Они переглядывались. Потом один — здоровенный, с обгорелой бородой — поднялся:
— Серебро — сейчас?
— Сейчас.
— И потом отпустишь?
— Отпущу. Мне дело нужно сделать, а потом скатертью дорога.
Он поглядел на своих, поглядел на струги, на бочки, на меня. И сказал:
— А, где наша не пропадала. Записывай, батюшка. Медведем кличут.
— Медведь, — сказал сосед. — Ты хоть спросил бы, что за струги-то…
— А чего спрашивать. Гружёные. Тяжёлые. Гресть — оно и есть гресть.
За ним потянулись. Не все — десятка три поднялись и пошли к берегу, к дороге, оглядываясь. Но семьдесят с лишком остались, и Бес уже раскладывал на бочке резаны из Осмоловой казны, а Гнус записывал кто взял и сколько.
* * *
Отходили на закате.
Впереди шёл «Разящий», за ним «Навь», следом струг Гнуса. А позади, тяжело оседая в воду, тащились четыре битых струга с бочками и над водой уже поплыла первая песня, потому что Гнус не выдержал и запел, а мужикам показалось, что можно подхватить.
На мостках Яра стоял Третьяк и с ним человек десять. Стояли и глядели, как мы уходим. Над тыном на голом древке — прапора не было. Я не велел вешать.
Я стоял на потеси и глядел вперёд, вверх по реке. До Устья было два дня хода. Где-то там, наверху, Глеб ждал подкрепления, которое уже не придёт.
Гляди, Глеб. Гляди на реку внимательно.
Скоро встретимся, кровью умоешься.
Глава 16
Мы встали в суводи за предпоследним поворотом.
