— Дед, — крикнул я, — целы все на «Нави»?
— Целы! — рявкнул Щукарь, не оборачиваясь. — Целы, коли этого дурня не считать! Обвод мне сдирать не по совести, Кормчий, обвод почти новый был!
— Починим на Яру.
— На Яру! — Он воздел руки. — На Яру я тебе три сажени наберу с чужой посудины, но то чужое, а у меня свой родимый!
И тут же, не переводя духа, — уже своим гребцам:
— Чего расселись⁈ Табань помалу! Ну-ка, дружно!.. Так… Живём, братцы. Живём.
Последнее он сказал тихо. Но я услышал.
Клещ спрыгнул с лавки, подошёл к помосту и снизу поглядел на меня — потный, красный, счастливый.
— Кормчий. Славное дело. — Он помолчал и кивнул подбородком на сцепленные струги. — А с этими-то что? Народу вон сколько.
Вот он и вопрос. Ликование ликованием, а без малого сотня чужих душ сидела на палубах и ждала, что с ней сделают.
— Сейчас решим.
Волк перемахнул ко мне на помост с большого струга. Топор он ещё не вытер, и по лезвию сползало тёмное.
— Прими доклад, Кормчий. Куний князь лежит у мачты. Дружину его взяли живьём почти четыре десятка. Южан из воды выловили полтора десятка, вязать пришлось — они и мокрые кусаются. Гребцов Гнус считает, но сотню наберёт.
— Наши?
— Трое. Брага в плечо, вторая рана за поход, злой как чёрт, Двое молодых стрелами зацепило: одному в бедро, второму щеку разорвало. Живы будут.
— Гнус! — крикнул я вниз. — Что там у тебя?
Гнус уже торчал на носу и вёл счёт, тыча пальцем в головы гребцов.
— Сто восемь, Кормчий! Не, погоди… — Он ткнул ещё раз. — Сто девять! Один под лавкой хоронился, я его за ногу вынул! Здоровые все, лапти только мокрые!
— Пусть сидят. Не трогать.
— Да кто их тронет, они сами тише воды! — Гнус хохотнул. — Вон тот в углу третий раз мне кланяется, я уж и отвечать устал!
Я поглядел на большой струг. Дружина Судислава сидела там на палубе тесной кучей и молчала. Оружие их лежало у мачты, рядом с телом князя. Никто из них не глядел ни на него, ни на князя. Глядели они на наши плащи, на пушки и чёрный флаг над помостом. Один перекрестился и тут же спрятал руку. Другой, седой, с рассечённой бровью, сидел прямо и глядел мне в лицо, не отводя глаз.
Южане лежали связанные вдоль борта второго струга и переругивались на своём. Гребцы жались по углам.
Без малого сотня душ. И каждая у меня на шее.
— С собой не потащу, — сказал я. — Гиря на ногах. Отпустить — пойдут к Глебу или лиховать по берегу. Резать связанную гридь я не стану.
— И не надо резать. — Волк вытер лезвие о рукав. — Резать глупо. Это гридь, Кормчий. Их князь остыл, вон он лежит. Нет князя — нет роты, они сейчас никому ничего не должны и сами это знают. — Он поглядел на большой струг. — Только вот так, связанных, с отнятым железом, их ни в какую службу не возьмёшь. Это им хуже ножа. Тут по-другому надо. По-гридьи.
— И как по-гридьи?
— Дать пересидеть. С честью. — Волк усмехнулся углом рта. — Яр за поворотом, там припас, там подвал для южан. Пусть сидят и стерегут. Главное, что ты их не нанял и они как бы не служат никому. Позор перетерпят — а там поглядим.
— Погоди-ка. — Гнус успел перебраться к нам и слушал, хмуря брови. — А с Осмолом-то на заставе почему так не сделали? Чего ж мы их голышом по лесу пустили, коли можно было честь по чести?
Волк повернулся к нему всем корпусом.
— А ты, Гнус, разницу видишь между теми и этими?
— Ну… те тоже воины были.
— Те были Глеба псы. — Волк сказал это без злости, как урок. — Их не наймёшь и не усадишь — они на кормлении сидели и грабили. Они с той дороги обратно к Глебу побегут. Таких ломать надо через колено, чтобы страх шёл впереди них. Именно поэтому мы их голыми босыми отправили. — Он кивнул на большой струг. — А эти — княжья дружина. На реке не грабили, ели с руки одного человека, и он вон, остыл. Они опозорены тем, что сдались. Дай им сейчас босую дорогу — они по дороге к первому князьку пойдут. Дай им работу — они уцепятся, потому что работа для воина и есть лицо. — Волк помолчал. — Осмолова дорога страх разносила. Тут страх уже разнесён. Тут людей беречь надо. Понял?
Гнус кивнул.
— Как это сказать, чтоб приняли, я знаю, — сказал Волк уже мне. — Я сам из таких. Только говорить надо там, на Яру, глядя им в глаза, а не отсюда, через борт.
— Скажешь, ладно. А дальше что? Мы уйдём — и чем их держать? Слово-то они дадут, куда денутся, а потом придут другие, посулят серебра — и что?
— Слово — оно и есть слово. — Волк усмехнулся. — А вот клятва — это другое дело. Гридь роту не рушит, Кормчий. Порушил роту — всё, ты уже не гридень, ты тать беглый, тебя ни один князь на порог не пустит. Возьмём с них роту: не нам служить — этого они не дадут, — а Яр держать и нам в спину не бить. На кресте, кто крещёный. Прочие своими богами поклянутся, у кого какие.
— А ежели безбожник найдётся? Такому что, и клясться нечем?
— Среди гриди безбожников не бывает. — Волк хмыкнул. — А коли найдётся один такой умный — ну, придумаем ему бога. Не велика хитрость.
— Придумаем, — сказал я. — Хорошо, Волк. Так и поступим.
* * *
Яр мы взяли быстро. Там и брать-то было нечего.
Он стоял за поворотом, на высоком берегу, — тын, вышка, мостки, как у всех застав. Только этот был больше. Тут была перевалка, склад, две крытые клети под припас у самой воды. Застава была почти пуста. Гарнизон ушёл с Судиславом, а те, кто остался, всё видели с вышки. Когда мы вывернули из-за поворота — впереди «Разящий», за ним «Навь» с трофейными стругами на буксире, — на тыне стояло человек десять.
— Хвощ. По вышке пальни.
— С радостью, Кормчий. — Хвощ припал к колоде. — Прон, клин! Стой… Бей!
Гром — да так удачно о лёг, что вышка сложилась. Столбы подломились, помост ухнул вниз, и над тыном встало облако пыли.
С тына замахали рубахой.
— Открывают! — крикнул Бес. — Гляди, Кормчий, ворота открывают! Сами!
— А что им ещё делать, — сказал Волк. — Они караван свой утром проводили, а к обеду видят — вместо каравана мы, да ещё и с их стругами. Тут и дурак поймёт.
К мосткам подошли, не таясь. Из ворот выходили, складывали железо в кучу и отходили к тыну. Всего там было восемь человек. Девятый вышел последним с прапором Глеба в руках и положил его сверху на кучу железа.
— Молодец, — сказал Бес. — Понятливый.
— Гнус, — сказал я, — гони пленных внутрь, пусть сидят при своих. Волк, забирай гридь на берег. И оружие их сюда принесите, к мосткам.
Он поглядел на меня, что-то понял и усмехнулся.
— Ах вот оно как. Ладно, Кормчий. Ладно.
* * *
Гридь Судислава сбилась кучей у мостков. Они переговаривались вполголоса, кто-то держал раненого под руку, кто-то тёр связанные запястья и матерился сквозь зубы. Молодой с бледным лицом всё шевелил губами. Седой с рассечённой бровью стоял впереди и молчал.
— … да это ж те самые, — донеслось из кучи. — С низовьев которые…
— Брешешь. Рыжебородый других описывал…
— Каких других⁈ Гляди на флаг!
— Молчи, услышат…
Мои стояли вокруг с самострелами. За их спинами по Яру уже гуляло хозяйство: из клетей выкатывали бочки, кто-то орал «принимай!». Хвощ с «Разящего» костерил Кувалду за то, что тот полез в клеть вперёд него.
— Куда прёшь, дубина, там смола! Замараешься — я тебя банником отскребу!
— Да я гляну только…
— Гляделку свою в ствол сунь, там гляди!
Гридь на этот ор косилась с непониманием. Люди, только что стёршие в порошок десять стругов, крыли друг друга и делили бочки, будто на ярмарке.
Волк вышел вперёд. Я встал рядом с ним.
— Ну что, братья, — начал Волк.
— Мы тебе не братья, — сказал из кучи молодой, чернявый, злой, с подбитым глазом. — Ты нашего князя зарубил, тебе…
— Заткнись, Пятой, — не оборачиваясь, сказал седой.
— Да он…
— Заткнись, сказано.
Пятой заткнулся, но глядел волком. Волк выдержал этот взгляд, потом кивнул, будто принял что-то к сведению, и продолжил:
