Они всё равно гребли. Кренясь, воя, вычерпываясь шеломами, но гребли, потому что позади был я, а впереди ещё оставалась вода.

А потом кончилась и вода.

«Навь» шла наперерез Глебовой лодье, а они заложили отчаянную дугу и на один вздох мне показалось, что дуга выйдет.

Не вышла.

«Навь» срезала ей дорогу и прошла борт к борту. С её палубы посыпались горшки и полетели болты. Пошли вспышки — одна, вторая, третья вдоль всей чужой палубы, — и над лодьёй встал дым. Гребцы бросили вёсла и полезли от бортов к середине, давя друг друга. «Навь» развернулась за её кормой, но второй заход не понадобился. Дальше пошли крючья и через борт с рёвом посыпались наши.

Моя палуба стояла, забыв про заряды.

— Всё, — тихо сказал Клещ. — Взяли птичку.

Красный прапор дёрнулся и пополз с мачты.

И река это увидела.

Передняя большая лодья накренилась совсем. Гребцы побросали весла и лодью потащило на мель.

— Сдаются! — выдохнул Луня. — Кормчий, вёсла кажут!

Второй продержался дольше. Там орали, гнали людей на лавки, но гребь упиралась и ни в какую не желала садиться за вёсла. Я не стрелял. Ждал. На третий раз никто не крикнул — вёсла встали и поднялись к небу.

На реку легла тишина.

У плотины догорал пожар, под дальней стеной выла орда. И всё же после громов это была тишина. В ней стало слышно, как у нас на палубе кто-то длинно, со всхлипом выдохнул.

Я оглядел своих.

Хвощ сидел на колоде, обняв тёплый ствол, и гладил его, как коня после скачки. Кутырь пил из ковша. Зубы стучали о край. Луня глядел в свою бересту и не мог сосчитать собственные палочки. Прон, Кувалда и Окунь стояли чёрные, как черти из бани, и лица у них были пустые и светлые разом.

— Ну что, артиллеристы, — сказал я. — Отработали.

Палуба загудела, по-мужицки. Этот гул был мне дороже всякого рёва.

— Клещ. Правь к кабану.

Гул смолк.

Слепая Вепрева лодья без правила крутилась поперёк течения выше нас. Её помалу сносило боком, и люди на ней стояли у мачты, сгрудившись, и ждали. Над ними висел белый прапор с чёрным кабаном.

Единственный прапор на реке, который ещё не спустили.

— Гордый, — сказал Клещ. — Или дурной.

— Сейчас узнаем.

От лодьи с птицей «Навь» отвалила, оставив на призе своих, — и пошла вверх, к кабану. Не спеша шла, по-хозяйски: паруса приспустили, шли на вёслах.

Вепрева гридь ждать умела тоже. На битой палубе строились — я видел, как сдвигаются щиты, как выравнивается железо вокруг мачты, под самым прапором. Полсотни их там ещё стояло на ногах, и сдаваться эти полсотни не собирались.

— Дурной всё-таки, — вздохнул Клещ. — Порубят же его людей зазря.

— Не зазря. — Я держал ладонь на потеси и слушал, как сходятся два корпуса. — За прапор свой лягут. Это, Клещ, не дурость, а последнее, что у них осталось.

«Навь» подошла на десять саженей — и с её бортов ударили самострелы.

Залп смёл щитовой ряд наполовину. Затем полетели горшки. Прозвучали хлопки и гридь посыпалась. Борта сошлись со скрежетом и наши пошли через планширь.

Резня вышла короткая.

Вепрева гридь дралась зло, но самострелы и горшки сняли лучших. Схватка вскипела у мачты, покатилась по палубе, распалась на кучки — и стихла. Где бросали железо, где ложились. У мачты, под прапором, дольше всех стояла последняя стена — десяток спин вокруг одного человека — и когда она осыпалась, на палубе стало тихо.

Волк и Вепрь остались друг против друга.

Вепрь стоял у мачты, широкий, седой, в изрубленной броне, и топор в его руке глядел вниз. Волк что-то говорил, но недолго — несколько слов всего сказал. Догадаться что там были за слова нетрудно. Порубежье. Межа. Отцовы засеки, которые кабан сам же и ставил, — и сам провёл мимо них мразь.

Вепрь ответил и начал поднимать топор, но Волк оказался быстрее. Прыжок — и его топор вошёл кабану в шею раньше, чем тот успел замахнуться.

Седое тело осело у мачты, под собственным прапором.

Волк постоял над ним. Потом поднял голову — и через полсотни саженей поглядел на меня. Я кивнул. Он вытер топор о полу и махнул своим. Белый прапор с чёрным кабаном пополз с мачты вниз.

Последний вражеский прапор на этой реке.

— Всё, — сказал Клещ и снял шапку.

Я оглядел реку от догорающей плотины до чистой воды внизу. Битые струги. Два больших с вёслами к небу. Глебова лодья под призовой командой. Кабанья — под Волчьей. Орда, воющая в мешке на мысу. И город на круче, с которого за всем этим смотрели сотни глаз.

Солнце встало над лесом. Начинался день, а мне предстояло каторжно много работы: полон, пленные князья… нет, один пленный князь. Ему ещё перед городом отвечать.

— Клещ. Сигналь Гнусу и Волку. — Я налёг на потесь, разворачивая «Разящего» к мысу. — Собираем стадо.

Гром нынче больше не понадобится. Нынче хватит кнута.

Утро после боя — это вторая работа, и она длиннее первой.

— Волк! — Я перегнулся через борт, когда мы подошли ближе к «Нави». — Гридь твоя работа. Собирай, считай, роту бери по-нашему. Глеб пусть при тебе сидит, глаз не спускать.

— Сделаю. — Волк стоял на чужой корме уже по-хозяйски, и за его спиной сдавшаяся гридь стаскивала железо в кучу. — А ты куда таким нарядным?

— В гости. Зван давно — неудобно задерживаться.

— А-а. — Он ухмыльнулся. — Кланяйся старикам.

— Гнус! — крикнул я другу, что шнырял на струге. — Твоё — лесные. Готовь людей: железо собрать, каждого обвязать, счёт вести. Пока от города люди не пойдут тебе в помощь, на берег не лезь, держи с воды.

— Да куда они денутся, Кормчий! — Гнус привстал на струге и оглядел мыс. — Сидят, родимые, как воробьи под градом! Не шелохнутся!

Лесные и правда сидели. Весь мыс, от воды до рощицы, посерел от них — сотни сгорбленных спин, сбитых в гурт, и ни одна не разгибалась. Деваться им было некуда: с трёх сторон вода, позади круча, а на воде разворачивался бортом «Разящий».

— Хвощ! Кутырь! Стоите здесь. Стволы на мыс, заряжено держать. Пугайте иногда, для порядку. Клещ — старший на борту!

— Понял, Кормчий! — Хвощ уже устраивался на колоде, как кот на печи. — Иди, иди. Мы тут посидим, поглядим друг на друга.

Вот и вся моя крепость. Две пушки да сотня страха — держит лучше частокола.

Себе я взял лодку и Беса, Рыжего да двух плащей из молодых. Больше не надо. Всё, что я мог показать этому городу, он видел нынче утром. Теперь пусть видит, что я хожу к нему без войска.

Рыжий грёб, лодка шла ходко. Битый порт надвигался — чёрные сваи, обгорелые мостки, остов весовой избы. А за портом кипела людьми стена во всю длину, и все эти головы орали, махали, тыкали руками — в мыс, в «Разящий», в нашу лодку. Из ворот выдавливалась толпа. Стража её не держала, да и не пыталась.

— Гляди, как встречают. — Бес сидел на носу и подкручивал ворот плаща. — Кормчий, а можно я им помашу? Когда ещё мне города махать будут.

— Помаши. Заработал.

Бес встал в полный рост и замахал обеими руками. Стена взревела так, что с воды поднялись чайки.

— ЧЁРНАЯ ГРИДЬ! — покатилось по головам. — Чёрная гридь! Чёрные пришли-и!

Помнят. Ну ещё бы вы не помнили.

Лодка ткнулась в останки мостков. Я шагнул на чёрные доски, и толпа у ворот раздалась, пропуская встречных.

Путята шёл первым.

Шёл он тяжело, как ходят после бессонной ночи, — в простой броне. За ним валила его сила: сотники, десяток стражи, а дальше город, весь город, что был у стены в этот час. В пяти шагах от меня воевода встал.

И мы поглядели друг на друга.

Я помнил горницу с четырьмя стариками и его слова мне в спину — про серебро, которое надо отработать. Полтора месяца назад он глядел на меня, как глядят на купленный нож: сгодится или сломается. Теперь он глядел молча, недоверчиво и с благодарностью. Видно, умирать собирался, да не срослось. Помешал я ему красиво уйти.

— Ну что стоишь, воевода? — сказал я. — Работы невпроворот: пленных вязать, полон считать, князя судить. Некогда нам переглядываться.