Я поглядел на Путяту. Воевода глядел на меня поверх кружки, и в глазах его плясали факелы, и помощи в них не было никакой.

— Иди, речной князь, — сказал он с глубочайшим удовольствием. — Народ требует. Народу не отказывают.

Речной князь. Ишь ты.

И меня уволокли в круг — под рёв, под хлопки, под Бесово «А-ха, Кормчий пошёл, шире круг!», — и гусли наддали, и я, хоть убей, не помнил, когда плясал последний раз. В той жизни — на чьей-то свадьбе было. В этой — никогда.

Значит, впервые. Всё у меня в этой жизни впервые.

А город пел и плясал — весь, до последнего двора, — и над площадью стояло зарево от факелов, тёплое, рыжее, совсем не такое, как то, над горящей плотиной.

Пусть стоит. Я за этим и пришёл.

Три дня Некрас учился жить без князя.

Выходило погано. Князя было не жаль, — Глеба не жалел, кажется, никто из них, даже те, кто орал ему здравицы на пирах. А потому, что служилый человек без господина — как топор без топорища: железо есть, а взяться не за что. Три дня они сидели в отведённом закутке у городской стены — дворы, сараи да вытоптанный выгон, — при оружии, с ротой и довольствием, и не знали, кто они теперь. Утром Некрас просыпался и по старой памяти начинал думать, что нынче спросит князь. Вспоминал, что князя нет и лежал, глядя в чужую крышу.

Город на них смотрел волком. Оно и понятно, ведь посад-то жгли — они. Некрас в тот день стоял на заставе и посада не жёг, но городу это без разницы. Глебовы — и всё, всем им одна цена. Бабы у колодца замолкали, когда гридни шли мимо. Мальчишки свистели из-за тынов. Позавчера кто-то ночью вывел дёгтем на их воротах злое слово.

А на четвёртое утро в закуток пришёл Кормчий.

Вместе со своими людьми и Некрас, сидевший у ворот, поднялся раньше, чем понял, что поднимается. За Кормчим шли четверо: тот высокий, боярской кости, которого звали Волком. Он на ходу цепко ощупал глазами дворы и всех их. С ними был и весёлый, черноволосый парень со шрамом. Рыжий молчун и светловолосый балагур, которого Некрас запомнил ещё по мысу, тоже пришли. Тот пальцем пересчитывал пленных вильцев и ржал.

— Гля, — сказали за спиной. — Сам явился.

Закуток стёкся к воротам как вода в воронку. Через сотню вздохов все стояли на выгоне, а перед ними стоял Кормчий и молчал.

Вблизи он был моложе, чем издали. Моложе — и опаснее. У страшных людей, каких Некрас повидал за годы службы, страх обычно был показной. Они его напускали в голосе, в повадке, в том, как руку на оружие кладут. Этот специально ничего не показывал. Стоит парень, обожжённая скула, простая рубаха, а внутри, за глазами, — что-то такое, отчего Некрасу захотелось достать топор.

Сбоку, у крайних дворов, копился народ — бабы, мужики, мальчишки гроздьями. У дальнего плетня Некрас углядел воеводу Путяту с десятком городских: пришёл, стало быть, глядеть. Все пришли глядеть, что победитель сделает с Глебовым войском.

Некрас и сам бы поглядел. Со стороны.

— Три дня вы тут сидите, — начал Кормчий негромко, без здравствуй. — Ждёте, что я с вами сделаю. Гадаете, поди: на вёсла посадит или топором, как князя вашего?

Строй молчал. Строй именно это и гадал.

— А я с вами вот что сделаю. — Он обвёл их глазами, ряд за рядом. — Я вам расскажу, куда я иду. А там сами решите, кто вы.

И начал он — тихо. Про степь.

— Вы порубежные. Вы знаете, как оно бывает. Сначала дым на окоёме, а прискакал — головешки да вой. Кого посекли — тех отпели. А кого УВЕЛИ — тех куда? — Он помолчал. — Вот я вам скажу куда. Вниз по реке, на стрелке, есть торг. Большой, старый, богатый. Там наших — продают.

По строю прошло. Некрас почувствовал это плечами — слева и справа.

— Продают, — повторил Кормчий, и голос его начал подниматься вверх. — Рядами как скотину. В зубы глядят, за руки щупают. Бабу от мужа — врозь, дитё от матери — врозь, так дороже выходит. Степняк пригоняет, южный купец серебром платит, а князь тамошний — князь! Помазанник, как говорят! — с каждой проданной головы ДОЛЮ берёт. И Орде с той доли дань платит. Крещёными людьми Орду кормит — и в церкву ходит, лоб крестит, и спит крепко!

Он уже рычал, и рык этот доставал до дальних дворов.

— И так — ИСПОКОН! Деды наши терпели! Отцы терпели! Вся река терпит. Кто плачет, кто молится, надеясь, что беда мимо пройдет. Ну а кто-то долю с того имеет! — на этих словах Кормчий улыбнулся так, что у Некраса аж под ложечкой ёкнуло. Он сразу понял, что этот парень сделает с таким, если встретит. — Степь берёт — а мы ТЕРПИМ, потому что так заведено, потому что все так живут, потому что сила у них, а у нас — что⁈

Он вдруг замолчал на полвздоха. И сказал в мёртвой тишине:

— А у нас теперь гром.

У Некраса по хребту пошёл холод. Он этот гром слышал. Он его до смерти теперь будет слышать.

— Я иду на юг. — Кормчий говорил теперь спокойно. — К межени. Иду выбить это гнездо, а князя и тех, кто нашими торгует на воротах вздёрнуть! Я не свою обиду несу: меня степь не трогала. Я на ЭТО, — он махнул рукой вниз, на юг, за реку, — глядеть не стану, покуда у меня есть чем его жечь. Вот и вся моя правда, гридни. Вся, какая есть.

И тут его сорвало.

Некрас потом, вспоминая, так и не смог сказать, в какой миг: только что стоял человек и говорил — и вот уже перед строем стоял зверь со вскинутым кулаком, и от рыка его присели кони у коновязи:

— ОНИ НАШИХ — ПРОДАЮТ! А Я — ПОКУПАТЬ НЕ СТАНУ! Я — ВЫЖГУ! И всякий, кто хочет, чтоб его сестру в ряду за зубы не щупали, — тот меня ПОНЯЛ!!!

Кулак висел над строем, как занесённый гром. Некрас стоял, и в груди у него подымалось горячее, злое, чистое, как первая волна в ледоход. Вчера они были псы битого князя, жёгшие свой город. А этот бешеный, страшный, везучий, как чёрт, парень с громом стоял и предлагал им смыть этот позор.

Кормчий медленно опустил кулак.

И замолчал.

Он не призывал их. Просто стоял и смотрел на толпу битых мужиков. Смотрел оценивающе и с лёгкой ехидцей во взгляде. Ветер прошёл по выгону, хлопнул чьим-то подолом у тынов. Где-то в городе стучал топор.

Некрас поймал себя на том, что не дышит.

А потом старый Гудим — сотник ещё Глебова отца, седой весь, с рубцом через пол-лица — медленно снял шапку.

И Некрас снял свою.

И по строю, ряд за рядом, без единого слова пошло — шапка за шапкой, перед человеком, который не просил у них ничего.

Кормчий оглядел их и кивнул, словно рубанул.

— Скоро писарь придёт. Запишитесь, кто решил пойти, — сказал он буднично.

А Некрас стоял с шапкой в кулаке и глядел ему в спину, и рядом гудел, оживая, строй, и старый Гудим говорил кому-то сорванно и зло: «А я тебе что говорил… я тебе, дураку, что говорил про него…» — и Некрас вдруг понял, что впервые за три дня знает, кто он.

Он — тот, кто идёт на юг.

Кормчий

С выгона я ушёл, не оглядываясь, — оглядываться после таких разговоров нельзя, весь вес насмарку, — а к вечеру Бес принёс от писаря новость. Кучу бересты извёл, чернила кончились, занимал у попа.

— Все, что ль? — спросил я.

— Не все. Десятка три не писались. — Бес пожал плечами. — Старые больше, кто на землю хочет. Гудим их к себе сманил, на заставу проситься будут. А на юг — сто семьдесят рыл, Кормчий. Сто семьдесят!

Сто семьдесят. С моими да с ротными на заставе на Яру, если пойдут, — это уже войско, а не ватага. Войско, которое три дня назад было вражьим.

Речи, стало быть, тоже оружие. Дешевле пушки, а бьёт дальше.

— И ещё. — Бес поскрёб шрам. — Там согнанный люд подошёл, кто с верховьев родом. Гребцы Глебовы и Вепря, обозные, кого на войну силком брали. Просятся с флотом — им же домой аккурат по нашему пути, до Крутца да выше. Толпа набирается, душ за две сотни. Возьмём? Лодьи брюхом сядут.

— Возьмём.

Утро погрузки выдалось ясное, и пристань кипела с рассвета. Гридь грузилась на подлатанные призовые лодьи, где ходила под Глебом и Вепрем, только прапоров на мачтах больше не было. Вместо них висле чёрные полотнища. Гнус царил на мостках, и глотка его не затыкалась ни на вздох: