Обернулся.

Его брандер вошёл в корабли с хрустом, разворотив носом чужой борт, и лёг между двумя стругами. Пламя всё еще разгоралось и там мужики уперллись в струг бортами, силясь его оттолкнуть.

Корма последнего брандера растворилась в темноте, и Волк сосчитал про себя.

Он умел ждать. Вся его жизнь после отцова двора была наукой ждать: в засадах, в сенях перед чужими дверьми, в ночных секретах на порубежье. Сейчас он ждал, пока Кормчий отойдёт настолько, чтобы не услышать команду. Незачем человеку перед смертным делом орать через воду и ругаться. Пусть идёт спокойно.

Досчитав, Волк повернулся.

— Паруса ставь.

На «Нави» стало тихо. Потом у потеси заворочалось, закряхтело, и Щукарь вырос из темноты, как леший из-под коряги.

— Чего — паруса?

— Того. Ставь. Идём следом.

— Следом⁈ — Дед задохнулся. — Ты, боярская твоя душа, белены объелся? Кормчий что велел? Стоять ниже пожара и ждать! Ждать, покуда займётся! А ты…

— Дед.

— … а ты его лодью в самое пекло! Под стрелы! Я эту лодью строил, я её…

— Дед, — сказал Волк, и Щукарь осёкся, потому что таким голосом Волк говорил редко и всегда по делу. — Теперь слушай меня. Смола холодная. Ей разгореться надо, ты сам это знаешь лучше всех — ты её сам по бортам разливал. Она будет коптить, дымить и разгораться, и всё это время лодьи будут стоять, воткнувшись в их борта. А теперь скажи мне, старый, что сделают Глебовы мужики, когда увидят, что в них воткнулись четыре дымящих струга?

Щукарь молчал.

— Багры возьмут, — сказал Волк. — Багры, жерди, вёсла. Упрутся и оттолкнут. И поплывут наши костры вдоль плотины, никого не подпалив, и сгорят посреди реки, красиво и без толку. А Кормчий с парнями будет глядеть на это из воды. — Он наклонился к деду. — Вся затея висит на полусотне вздохов, покуда смола не взялась. И эти полсотни вздохов кто-то должен не подпускать врагов к кострам. Кто, дед? «Разящий» с пушками? Он по настилу бить не может, пока в воде наши головы плавают, — ядро дура, ей всё равно, кого рвать. А болту не всё равно. Болт умный.

— Так чего ж ты Кормчему это не сказал⁈ — взвился Щукарь. — На совете чего молчал⁈

— А он бы запретил.

Дед открыл рот. Закрыл. В темноте было слышно, как он скребёт бороду.

— Запретил бы, — согласился он наконец. — Он бы тебя с лодьёй рисковать не пустил… — И вдруг ткнул в Волка сухим пальцем: — А ты, стало быть, наперёд всё решил. Ещё на совете. Сидел, поддакивал, а сам уже паруса считал. Ох и зверюга ты, боярин.

— Какой есть. Паруса, дед. Время уходит.

Щукарь ещё секунду глядел на него снизу вверх. Потом развернулся и зашипел в темноту так, что услышала вся палуба:

— Чего разлеглись, сомы! Кормовой пошёл! Бык пошёл! Кочет, упряжь разбери, руки твои корявые! Тихо работать, без звона — услышу стук, весло об башку изломаю!

Палуба ожила. Забегали тени, заскрипели блоки, и над головой с мягким хлопком развернулось первое полотнище. Ветер взял его сразу.

Волк перешёл к борту и негромко позвал через воду:

— Ворон.

— Тут, — отозвалось со струга.

— Держишься за мной, только отстанешь на полсотни саженей. Твоё дело — головы в воде. Всех, кого увидишь, тащить к себе. В драку не лезть.

— Понял.

— Клещ!

— Слушаю! — донеслось с «Разящего».

— Малый ход. На семьдесят саженей подойдешь, а ближе не надо. Как пожар займётся в полную силу и мы отвалим — начинаете работать по всем крупным целям. До того — стоять.

— А ты куда⁈ Кормчий велел…

— Кормчий велел мне остаться за старшего, — сказал Волк. — Вот я и старшу́ю. Исполнять.

С «Разящего» помолчали. Потом Клещ выругался с завистью и стало слышно, как он вполголоса раздаёт команды гребцам.

«Навь» набирала ход. Второй парус лёг в ветер, за ним третий, и лодья пошла, рассекая воду. Вода зашелестела вдоль бортов. Щукарь стоял на потеси, вцепившись в правило, и ворчал себе в бороду — Волк разбирал через слово: «…своевольник… под суд… а лодью-то, лодью побьют…»

Волк встал рядом с ним на корме.

— Дед. А чего ты согласился-то так быстро? Я думал, ты орать до самого мыса будешь.

Щукарь покосился на него.

— А того, — сказал он, — что про смолу ты всё верно сказал. Смола — она правда холодная.

— И всё?

— И всё.

Помолчали. Ветер гудел в снастях, темнота неслась навстречу, и за мысом уже дрожало на облаках жёлтое зарево чужого лагеря.

— А ежели не всё, — сказал вдруг Щукарь, глядя прямо перед собой, — то там, в воде, четыре наших дурня плавать будут. И один из них такой, что без него вся эта река назавтра осиротеет. И искать его «после», как он велел, — это не искать, это тело ловить. Так что ты, боярин, хоть и зверюга, а зверюга правильная. Ставь своих стрелков по бортам. Подходим.

Волк усмехнулся в темноте и пошёл на нос — поднимать самострелы.

Мыс срезался влево, и «Навь» вылетела на открытую воду.

— Лешему в дышло… — выдохнул Брага рядом.

Вражьи костры начинались от мыса и уходили вниз по реке — Волк повёл глазами вдоль огней и края им не нашёл. У воды на отмели рядами лежали плоты, а на плотах лестницы. Поперёк реки стояла стена из стругов, борт к борту, с настилом поверху. За стеной высились три большие лодьи. Над самой высокой висел красный прапор с птицей. Над соседней — белый, с чёрным вепрем. Ещё дальше каменный мыс, и на нём город.

На «Нави» стало тихо. Только вода шелестела вдоль бортов да Щукарь на корме длинно, с чувством выругался.

— Волк… — новичок слева сглотнул. — Это сколько ж их там?

Волк прикидывал по кострам. Костёр — десяток ртов. Он дошёл до трех десятков костров и бросил, потому что дальше огни сливались в сплошное зарево.

Гребец на Яру сказал южному торгашу, что вильцев полторы сотни. Дурень. Полторы сотни — это то, что он видел. Вепрь пустил через свою межу далеко не одну ватагу.

И тогда Волк понял замысел целиком.

Город с земли не взять, потому что он стоит на мысу. К воротам ведёт одна горловина меж склонов, где десяток защитников положит сотню. А со стороны реки стена у порта низкая и длинная — да только под ней сухого берега три шага. К этой стене можно подойти лишь по воде, широким фронтом.

Вот князь и построил себе сушу. Плотина — его берег. На ней он выстроит вильцев валом, положит лестницы на плоты — и одним броском накроет портовую стену по всей длине. Орда полезет первой, город будет рубить её и захлёбываться, а Глебова гридь войдёт следом, свежая.

Всё князь рассчитал. Только спину не прикрыл. Плотина глядела на город, а снизу, с реки, её не сторожил никто. Снизу врагов у князя не было.

До нынешнего утра.

— Волк, — тихо сказал Лыко. — Ты смотри их сколько…

— Вижу, сколько. — Волк оскалился в темноту. — А теперь погляди, чего у них нет. Дозора снизу нет. Вся эта сила спит и глядит на город. Четыре наших костра уже идут ей в спину.

— Волк! — крикнул Брага рядом. — Гляди, наши!

Волк поглядел.

Четыре брандера шли к плотине веером, под парусами, разогнавшись так, что за кормой у каждого стоял ус белой пены. До плотины им оставалось саженей сто. Над ними уже висели стрелы — с настила били вразнобой, но часто. На каждом струге чернела у правила одинокая фигура.

Ближняя фигура, на струге Рыжего, вдруг обернулась.

И следом обернулся Кормчий.

Секунду он смотрел, а потом ударил кулаком по воздуху и заорал. Слов за ветром не было слышно, но по кулаку, по развороту плеч, по тому, как дёргается голова, читается всё до последнего словечка.

На носу «Нави» заржали.

— Ох, ругается!..

— Это он тебя, Волк, поносит!

— Не, мужики, гляди — грозится! Кулаком-то!

— Кулаком — это ладно. Вот приплывём, он тебе растолкует, кто на реке главный!

— Цыть! — рявкнул Волк, но сам уже скалился, во всю пасть, зло и весело. — Работать! Он пущай ругается — ему сейчас в воду сигать, вот пусть злее сигает!