Я поглядел на него.

— Хвощ.

— Ну?

— Ты не первый номер. Ты старший над всеми орудиями.

Он моргнул.

— Это как?

— А так. Три орудия, три расчёта, и над всеми — один человек, который учит их, спрашивает с них и отвечает за них передо мной. Вот это ты и есть.

Хвощ сидел в песке и молчал.

— Кормчий, — сказал он наконец. — Мне годов уже под сраку. Я в дружине десятником был, и то недолго — а после ноги отняли, и я на паперти сидел, руку тянул. Ты понимаешь, кого ставишь?

— Понимаю. Ставлю того, кто с первого раза попал в выворотень за сто сажён.

— Так это ж…

— И того, кто вчера, покуда я про расчёты только думал, уже перебрал всех людей и разложил по номерам. — Я присел перед ним. — Хвощ, ты не за ноги мне нужен. Ты головой мне нужен. Такая голова у меня одна, и я её на пустое место не поставлю.

Он утёр лицо ладонью.

— Ну, — сказал Хвощ. — Стало быть, буду учить.

— Будешь. И вот тебе первая наука: учить будешь вхолостую, на этой самой пушке. Все три расчёта, по очереди. Зелья на всех не напасёшься, да и незачем. Руки ставятся всухую, а огонь — дело последнее.

— А третий-то расчёт откуда?

— А за третьим мы с тобой сейчас и пойдём, — сказал я. — К Волку.

Волк учил своих за перешейком, на вытоптанной поляне.

Мы услышали их раньше, чем увидели. Над лесом стоял стук — деревом о дерево, — и поверх него голос, который перекрывал всё.

— Щит к щиту! К щиту, я сказал! Ты чего его на пузе держишь, ты им от солнца закрываешься⁈

Мы вышли из-за деревьев, и я остановился поглядеть.

На поляне стояли полсотни мужиков. Волк их отбирал сам, и отбирал долго. Кого-то забраковал в первый же день, кого-то держал неделю, а потом всё равно отправил на работы.

Щиты у них были не щиты, а плахи с ручкой — Дубина настрогал на скорую руку, чтоб не портить трофейные. Роль копий выполняли жерди с обожжёнными концами.

Волк ходил перед строем.

— Ещё раз. Стеной!

Полсотни сдвинулись и подняли щиты. Плахи стукнули друг о друга, легли внахлёст — где ровно, где криво.

— Криво! — Волк пошёл вдоль линии, тыча черенком. — Тут дыра. Тут дыра. Ты, длинный, отчего щит выше держишь? Ты выше соседа, стало быть, тебе его край опустить надо, чтоб внахлёст легло, а не лесенкой!

— Так мне ж тогда самому…

— Тебе тогда самому неудобно. Верно. — Волк остановился перед ним. — А теперь слушай, чем это кончится. Ты держишь высоко, у соседа под щитом дыра. В эту дыру ему бьют копьём в бедро. Он валится. Ты стоишь один, и тебя достают сбоку. Валишься ты. И через две ваши дырки в стену входят трое и режут вам всю линию с боку.

Строй молчал.

— В стене нет тебя, — сказал Волк. — В стене есть мы. Тебе удобно — а нам всем помирать. Ещё раз. Стеной!

Стукнули щиты.

— Копьё вверх! Коли!

Жерди вразнобой пошли поверх щитов, кто выше, кто ниже.

— Стой! — Волк выругался. — Вы чего машете? Вы не машете, вы колете. Копьё идёт прямо, поверх щита, и назад. Прямо и назад. Кто размахнулся — тот открылся. Ещё!

Кололи. Раз, другой, десятый.

Мы с Хвощом стояли в тени и глядели. Кувалда, которого мы прихватили с собой нести Хвоща, поставил его на пенёк и сам смотрел с интересом.

— Ровно идут, — сказал Хвощ.

— Ровно?

— Ровно, Кормчий. Ты не гляди, что криво стоят. Ты гляди, что они щиты сводят и не бегут врозь. Такое поставить быстро не выйдет. — Он прищурился. — Волк своё дело знает.

— Знает.

— Только вот… — Хвощ помолчал. — Их бы к воде вывести. На палубе-то оно всё иначе. Там качает, места нет ничерта и позади борт.

— И это будет. Волк про то не забудет никогда.

Волк заметил нас и рявкнул своим:

— Стоять! Дышать! Щиты не бросать, кто бросит — подниму пинком!

Он подошёл, вытирая шею.

— Кормчий.

— Здоров, Волк. Гляжу вот.

— Гляди. — Он обернулся на строй. — Ну? Чего скажешь?

— Скажу, что дыры у них по всей линии.

— А то я не знаю. — Волк сплюнул. — Это ж не гридни. Это вчерашние крестьяне да прочие, у них отродясь щита в руках не было. Я с ними как с дитями: сюда встань, тут держи, туда не лезь.

— Сроки, — сказал я. — Мне нужны сроки, Волк. Когда с ними можно на дело?

Волк подумал. Он думал долго, глядя на поляну, и я его не торопил.

— Смотря на какое, — сказал он наконец.

— На то, что мы задумали. Подошли к заставе, побили её с воды. Затем, если надо, высадились, добили и ушли.

— Высадились и добили, — повторил Волк. — Стало быть, драка на берегу, накоротке.

— Против гридней, возможно.

— Тогда так. — Он поднял палец. — Нынче они не годны. Совсем. Ты их нынче выведи — они первую же сшибку не выдержат, побегут, и мы их потом по всему берегу собирать будем.

— А после?

— А после — глядя как пойдёт. — Волк прищурился. — Ежели твоя труба и вправду разнесёт им лодьи и они выйдут на берег битые, ошалелые, без начальства… вот тогда мои сдюжат. Против ошалелых. Строем задавить, числом. Это они уже почти могут.

— Почти.

— Почти, — согласился Волк. — Мне бы ещё им щиты настоящие дать, а не эти плахи. И к воде вывести, ты верно сказал — они на лодке ни разу строем не стояли. Дай мне… — Он прикинул. — Дай мне столько, сколько тебе на вторую пушку надо. К той поре они у меня будут держать стену. Не как гридь, а как мясо, что не бежит. Мне большего от них и не надо.

— Это я и хотел услышать.

— Только одно, Кормчий. — Волк поглядел на меня в упор. — Ты мне их беречь будешь. Я тебе не строю рать для того, чтоб ты её положил ради красоты. Твоя труба бьёт издали — вот и бей издали, покуда там всё не подохнет. А моих пустишь после, на готовое.

— Затем труба и делается, Волк. Я всех берегу.

— Вот и помни.

Он повернулся, гаркнул на поляну:

— Ещё раз! Стеной!

Полсотни встали и свели щиты.

— И вот что, — сказал я, когда стук стих. — Мне пятеро нужны.

Волк обернулся.

— Забирай. Кого?

— Не из этих.

— А из каких?

— Из тех, кого ты не взял.

Волк поглядел на меня. Потом недобро заулыбался, как он один умел.

— Ты, Кормчий, или дурак, или хитрец, — сказал он.

— Ко второму склоняйся.

— К нему и склоняюсь. — Волк мотнул головой в сторону Хлынова. — Пошли. Они на стройке, я их Дубине сдал. Я тебе их и покажу, коли не побрезгуешь.

— Не побрезгую. Ты мне их и назови, ты каждого смотрел.

— Смотрел, — сказал Волк. — Всякого смотрел, а как же.

Мы двинулись через перешеек, и на ходу он начал перечислять — и по тому, как он перечислял, я понял, что он и правда помнит их поимённо, всех, кого забраковал.

Хлынов строился.

За те дни, что я просидел в распадке при кузне, берег поменялся. Землянок прибавилось вдвое. Недалеко, стояли на подкладках три сруба без крыш, и в них стучали топорами.

Мы шли через это, и всякий, кто нас видел, бросал работу поглядеть.

— Гляди, — сказал Волк вполголоса. — Как ты идёшь — они смотрят.

— Пусть смотрят.

— Ты не понял. — Волк усмехнулся. — Раньше на тебя смотрели, потому что ты Кормчий. А нынче смотрят иначе. Ты вчера ель за восемьдесят сажён перебил, а сегодня идёшь через двор в старом кафтане. Они не знают, как на такое глядеть.

Дубина обнаружился у нижнего сруба. Он покрикивал на артель и тесал сам, потому что не мог не работать.

— Дубина! — крикнул Волк. — Отбраковку мою давай.

— Кого?

— Тех, кого я тебе спихнул.

— А, этих. — Дубина воткнул топор в бревно. — А чего они натворили?

— Ничего не натворили. Кормчему нужны.

Дубина поглядел на меня и покачал головой.

— Ну ты, Кормчий, даёшь. Ты у меня людей уже второй раз забираешь. Так я тебе зимой избы не поставлю, будешь в землянке зимовать со всей своей пушкой.

— Пятерых, Дубина, и не насовсем. Новую науку им давать будем, но это же не на целый день. Хвощ их поучит и к тебе отпускать будет.