За спиной, глубоко в тумане, ударил гром.

Судислав обернулся, не поняв откуда. Гроза? Небо над туманом розовело чисто, ни тучки. Следом за громом с хвоста колонны накатил многоголосый, полный ужаса крик. И треск — такой, с каким с хрустом ложится в лесу вековое дерево.

— Что там? — Он не узнал собственного голоса.

Никто не ответил. Ждан стоял с открытым ртом, гребцы сбились с гребка и слепо вертели головами. Из тумана, оттуда, где шёл хвост, грянуло второй раз, уже ближе. Снова затрещало дерево, снова истошно закричали люди.

Судислав шагнул к самой корме, вглядываясь до рези в глазах.

Туман редел. Позади в тумане шевелилась серая каша. Замыкающий струг стоял поперёк реки без кормы, там, где было правило, торчала белая расщеплённая кость дерева. Тот, что шёл перед ним, кружился на месте с обломками вёсел по одному борту. А мимо них вдоль строя шла лодья.

Лодья была высоченная, бортом выше стружьего на добрый локоть, светлая, обшитая свежим тёсом. На носу и на корме её сидело по странному горбу. Она не шла даже — она скользила по воде с невозможной скоростью. И носовой её горб смотрел как раз на третий с хвоста струг.

Из горба выплеснуло пламя. Гром пришёл через миг, ударив по ушам.

Третий струг присел на нос, с его борта во все стороны брызнуло щепой. Крик над водой поднялся такой, что Судислав не расслышал собственной мысли.

— Княже… — Ждан оказался рядом. Голос у десятника сел до свистящего шёпота. — Княже, это чего ж такое-то?..

Судислав не ответил. В груди у него легла ледяная тяжесть. Перун по воде не ходит. Стало быть, лодья. Одна лодья против его девяти целых бортов. Пусть с громом, пусть с колдовством, но одна. Никакой гром не выстоит, если навалиться всей массой разом.

— Ждан! — Голос вернулся, звонкий, злой. — Разворот! Стрелков к борту! Труби остальным: сбор ко мне, под прапор! Клин строить!

— Кня…

— Труби, пёс!!

Ждан очнулся и затрубил в рог. По палубе с грохотом побежали люди, вёсла ударили вразнобой, потом поймали лад. Большой струг стал тяжело разворачиваться поперёк течения, вставая между лодьей и своими подранками.

Вот она, слава. Не в Крутце при дележе объедков. Здесь.

— К нам идут, княже! — Ждан тыкал дрожащей рукой. — Четвёртый пошёл! Шестой пошёл!

— Ещё бы не пошли. Стрелкам — бить разом, по слову! Куница нынче зубы покажет.

За спиной, у мачты, кто-то шептал соседу:

— Навь это… навь, братцы… мертвяки черти правят…

Судислав развернулся и, не глядя, отвесил оплеуху. Шёпот тут же захлебнулся.

— Ещё раз услышу — сам за борт пойдёшь. Без всяких чертей.

Он повернулся обратно к воде.

Лодья шла им навстречу, и всё внутри Судислава подобралось. Так и надо. Пусть идёт. Стрелки стояли вдоль борта, шесть луков здесь да столько же на переднем. Четвёртый с шестым подходили с боков, подранок с обломанными вёслами упрямо догребал, ещё два целых из головы разворачивались, образуя плотный смертоносный клин. Хватит на одну лодью, будь она хоть трижды навьей.

— Семьдесят саженей, княже!

— Разом! Бей!

Тетивы слитно щёлкнули, стрелы роем ушли в туман. Долетели, со стуком воткнулись в светлый борт, одна с гулом впилась в мачту — и ничего. Ни крика, ни стона. Лодья шла дальше, словно секач сквозь кусты.

— Плахами обшили, псы, — сквозь зубы процедил Ждан. — Не пробить.

— Не пробить, так подойдём и заглянем через борт. Гребцам — навались!

Клин пошёл. Струг под ногами набирал ровный ход, гребцы захрипели, и в груди у Судислава зазвенело от предвкушения. Лодья одна. Сто ударов сердца, и они сойдутся бортами. Что бы там ни плевалось, против абордажных крючьев и топоров ей не устоять.

Вдруг лодья плавно повернула и легла боком поперёк идущего клина. Легко, ровно, плавно, будто её не тащило по быстрой воде пузатое брюхо, а несла невидимая ладонь великана. И оба её горба теперь глядели прямо на них.

Из носового выплеснуло.

Гребцы сжались, воду перед носом разорвало в клочья, Судислава окатило ледяными брызгами с головы до пояса — и всё. Ничего.

— Мимо! — торжествующе заорал он. — Мимо, черти! Навались!

С кормового горба ударило тут же.

Струг слева получил прямо в нос. Доски с жутким треском лопнули, гребцов с передних лавок смело, как снег с ветки порывом ветра. Струг завилял, зачерпнул воды и стал безнадежно отставать. Клин инстинктивно сжался, обходя подбитого.

— Не глядеть! Вперёд! Она одна!

Она была одна. Только вот всякий раз, как клин доворачивал на неё, лодья оказывалась на полсажени в стороне. Опять скользит боком, опять горбами в лицо. Судислав брал правее — она уже уходила левее. Брал левее — она просачивалась вправо. Между ним и ею всегда оставалось ровно столько быстрой воды, сколько ей было надо, ни на локоть больше.

— Крючья! — крикнули с четвёртого. — Кидай крючья!

Тяжёлые железные кошки полетели в воздух и с плеском легли в воду. Все до одной. Борта просто не было там, куда они их кидали.

— Да как же… — Ждан задыхался, бегая глазами. — Как же он так ходит-то против течения?

— Молчи!

Так не ходят. Судислав знал это твёрдо, как знал каждую мель на своём домашнем волоке. Чтобы так ходить, надо видеть реку насквозь, до самого дна, чувствовать каждую её струю.

Черти правят, билось в голове.

Он сцепил зубы, выкинул этот страх прочь и поглядел в хвост своего клина. Там шли южане.

Вот и настало время сброда. Отработайте свою медь.

— Ждан. Знак южанам: вперёд, в самую голову. Первыми на сцепку!

Ждан обернулся. В глазах десятника стояло понимание.

— Своих бережёшь, княже?

— Своих берегу. — Судислав не отвёл холодного взгляда. — За то и плачено этому сброду, чтобы первым в пекло лез. Давай знак.

Ждан помедлил на один вздох. Кивнул. Заорал в хвост, замахал прапором.

Южане пошли. Их низкие, узкие лодьи обогнали клин с двух сторон, гребцы там работали злее и яростнее его собственных, потому что за серебро и чужую кровь гребётся веселее, чем за княжью славу. Передний вырвался далеко вперёд и пошёл на лодью один. Кривые клинки алчно взблескивали над бортом. Между ними и вражьей лодьей осталось саженей тридцать. Двадцать пять…

Громыхнуло.

Судислав видел это в упор — и не понял, что именно он увидел. Носовой горб выплюнул широкую серую метель.

Метель дошла до струга южан за один долгий вздох. И людей на струге не стало.

Только что стояли, тянулись к чужому борту с крючьями, скалились в предвкушении резни — и легли. Все, кто был на носу, и до половины лавок. Толстая кожа панцирей рвалась, как гнилая рогожа. Борт изнутри мгновенно стал скользким и красным до самой мачты. Кто-то ещё попытался встать на корме, держась обеими руками за изуродованное лицо, а потом тихо осел обратно. Струг шёл вперёд сам собой по инерции, потому что вёсла ещё сжимали мёртвые руки, а потом они стали падать в воду одна за другой.

Тишина.

Второй струг южан испуганно табанил, гребцы там с ужасом смотрели на кровавую баню первого и не смели грести дальше. Они ещё и по касательной получили, и теперь на палубе выли, катаясь, несколько тел. Свои на четвёртом опустили занесённые крючья.

Судислав, не дыша, считал. Между ударом по подранку и ударом по третьему прошло вздохов двадцать. Сейчас горб выплюнул свою смерть и молчит.

— Навались! — Он сорвал голос до истошного визга. — Тихо у них, пока не наберут! Через южан, жми!!

Никто не двинулся. Ждан смотрел на него, как на безумца.

Судислав с рёвом выхватил топор и плашмя, со всей дури, ударил ближнего гребца по спине.

— Греби!! Греби, сука, или сам зарежу!

Гребец дёрнулся, всхлипнул и ударил веслом. За ним второй. Струг качнулся, пошёл, и клин, увидев, что княжеский большой струг пошёл, потянулся следом. Струг южан с мёртвыми на лавках обошли, с хрустом чиркнув бортом. Судислав не глядел, что там лежит в красной луже. Восемь вздохов. Десять.

Двадцать саженей. За высокими плахами лодьи уже отчётливо видно людей. Они не мечутся и не суетятся, что удивило еще сильнее.