— Чего встали? — Волк упёрся в меня взглядом. — Яр уже?

— Да, Яр за поворотом, но есть весть поинтереснее. За поворотом караван. Десять бортов, два из них крупные, и идут они вверх от Яра.

— Глебовы псы. — Волк сложил картину сразу. Он поглядел в туман, и глаза его загорелись знакомым огнём. — Подкрепление к сбору. Успели-таки, паскуды… Ну и славно, что успели. Догоним и вцепимся в хвост. Задних режем тихо, покуда передние глаза продерут. А как продерут — мы уже на трёх их палубах стоим. В тумане нас не сочтут.

— Туман сойдёт — и сочтут. Увидят, что нас горстка, и навалятся всей толпой. Выйдет свалка, Волк. А в свалке мои пушки молчать будут, потому что своих же заденем. Вся наша сила встанет в сторонке и будет глядеть, как нас режут.

Волк засопел. Крыть было нечем, но и отступать он не любил.

— Тогда что? Плестись за ними до самого Крутца? Дойдут — соединятся, и конец всей нашей внезапности.

— Не будем плестись. — Я оглядел обоих. — Слушайте, как бить будем. Вы двое остаётесь за поворотом и идёте следом на отдалении, чтоб вас не увидели. А я пойду вперёд.

Стало тихо. Гнус приоткрыл рот, а потом тихо выругался. Бес рядом цыкнул и сплюнул за борт. Волк сощурился так, что глаз не стало:

— Один. На десять бортов.

— Один. Я наковальня, вы молот. Догоняю хвост и иду вдоль строя на обгон. Каждого, мимо кого прохожу, бью в упор. Обгоню — встану у головы поперёк и запру им дорогу наверх. Если не обгоню и попробуют зажать — боком уйду. Останется им только давить меня числом. Вот и соберутся все у моего борта. Как соберутся вы и ударите.

— Ты хоть слышишь, что говоришь⁈ — Волка прорвало. Он шагнул вплотную, и голос упал до тихого рыка — орать перед боем нельзя, вода разнесёт. — Там две сотни может стоять! Три! Один крюк на борт — один, Кормчий! — и тебя вскроют раньше, чем я вёсла подниму! Что мне потом в Хлынов везти — щепки твои⁈ Бурилому что скажу⁈

— Не зацепят.

— Да откуда тебе…

— Волк. — Я положил ладонь на потесь. — Не зацепят.

Он поглядел на мою ладонь. На потесь. На меня. Он со мной про воду не спорил никогда, но и тут не совсем вода.

— Леший тебя разбери, безумец, — выдохнул он. — Ладно, наковальня и молот. Но смотри у меня, Ярик. Если сдохнешь — я тебя на том свете найду и такого леща отвешу, что мало не покажется.

— Договорились. А что из кучи побежит, Гнус, — то твоё. Дави всех подряд. Ни одна лодка уйти не должна.

— Понял, Голова… — Гнус сглотнул и попытался ухмыльнуться. Вышло кривовато. — Лихое дело затеяли. Ох, лихое. Ну да где наша не пропадала.

— Нигде не пропадала. По местам.

Они сгинули в тумане — вода чмокнула под вёслами, и не стало ни «Нави», ни струга. Остались серая мгла, скрип чужих уключин за поворотом да моё сердце, которое я вдруг услышал очень ясно.

Один корабль. Десять целей.

Работаем, капитан.

— Хвощ, Кутырь! — Рогожи уже ушли, расчёты стояли по местам. — Идём вдоль их строя на обгон. Бьёте в упор по всем подряд. Работайте на пределе скорости. Куда ляжет — туда ляжет, тут не свадьба, чтоб выцеливать. Главное — бей и заряжай, бей и заряжай!

— Понял, Кормчий! — Хвощ уже лежал на колоде и шептал ей: — Слыхала, милая? Погуляем нынче. Всех приласкаем, никого не обидим…

— Бес, Рыжий — горшки к рукам! Клещ! Ход держи ровный, что бы вокруг ни творилось. Мы просто идём мимо, братцы. Идём мимо — и здороваемся!

Палуба отозвалась коротким злым смешком. Страх в нём был перегнан в злость, как брага в хлебное вино.

Туман начал розоветь — за лесом вставало солнце. Я повёл «Разящего». Хвост колонны рос с каждым гребком. Они нас не слышали, потому что плескали вёслами на всю реки, и не видели, потому что я прижимался к берегу где сумрак был еще достаточно густой.

Идите, идите, соколики. Не оглядывайтесь. Вам ещё жить целых сто саженей.

Замыкающий струг вырос из мглы — серая корма, сгорбленные спины гребцов. Кормщик у правила зевал во весь рот, с подвыванием. Он услышал нас за спиной, обернулся, да так и остался с разинутой пастью.

Смотри, смотри дружок. Будет о чем после смерти подумать.

— Носовое! Огонь!

— Есть огонь! — рявкнул Хвощ.

Гром разодрал туман.

Ядро прошло над самой водой, смяло кормовой обвод замыкающего и разорвало корму изнутри. Правило разлетелось в щепу, кормщика подбросило и швырнуло за борт, как куклу. Струг покатился поперёк реки, никем не правленный, и с лавок его заорали от ужаса.

— ЕСТЬ! — грохнула моя палуба. — Приплыл, родимый!

— Клещ, ход держать! Левый — навались! — Я подправил курс. — Кутырь! Стерляй по готовности по второму!

У Хвоща уже пошла перезарядка и он зло и весело лаял команды. А Кутырь на корме вёл своим заряженным стволом в сторону второго с хвоста — там только поворачивали головы и никто ещё не понял, что смерть пришла откуда не ждали.

— Тумак, клин! Полклина, тетеря!.. Стой! Огонь!

Кормовое ахнуло. Ядро упало рядом с бортом, окатив одного из гребцов.

— Вскользь! — Кутырь хватил кулаком по колоде. — Ушёл, гад!

— Не скули — заряжай! — Хвощ уже вёл стволом ту же цель. — Готов первый! Стой, не егози… Выстрел!

Ядро с воем ударило по вёслам правого борта — они брызнули осколками, а следом грохнуло по корпусу, и от удара пошла трещина. Струг закружился на месте, он поплыл, огребаясь одним бортом, как утка с перебитым крылом. Не потонет, но и не вояка больше.

— А-ха-ха! Закружился! — Палуба ликовала в голос. — Что, псы, кисло⁈ Покланяйся теперь, покланяйся нам!

— Серебро готовь, служилый! В тряпочке!

— Хорош глотки драть! — перекрыл я. — Работаем!

— Банник! — лаял Хвощ. — Заряжай!

— Ор-рудие готовьсь! — вторил ему Кутырь.

Стрела ударила в палубу у моей ноги. Вторая чиркнула по настилу, третья впилась в мачту и задрожала.

— Головы ниже! Клещ, гребь не сбивать!

— Есть не сбивать!

Третим шёл здоровый струг. Кормчий там сидел не дурак. Он тутже пошёл к нам, разворачиваясь через течение, и с палубы его зло ревели, предвкушая абордаж

На сцепку пошёл, да только хрен тебе в дышло.

— Право на борт! — Я навалился на потесь, и «Разящий» покатился прочь, держа дистанцию. — Кутырь, здоровый твой! Готов?

— Готов! Веду!.. Тумак, клин!.. Стой… Выстрел!

Ядро ударило здоровому в скулу наискось. Доски вспороло вдоль борта, как ножом рыбье брюхо, — передняя лавка вместе с гребцами пропала в фонтане щепы. Нос просел, рёв сменился воплями. Повредили, но не утопили и то хлеб.

— Получи-и! — выл Бес, приплясывая у ларя. — Что, сцепился⁈ Сцепился, да⁈

— Куда ж ты, милок, тебе ж грести ещё! — ржали с вёсел. — Топор выкинь, плыть легче!

— Хвощ! Четвёртый заходит слева, семьдесят!

— Вижу! Прон, клин!.. Стой… Выстрел!

Столб встал перед самым носом четвёртого. Струг присел, черпнул бортом и шарахнулся прочь.

— Банник! — лаял Хвощ. — Заряжай!

— Ор-рудие готовьсь! — вторил Кутырь.

— Пятый на мели! — Луня тыкал рукой. — Сам сел, гляди!

— Вижу. Не трогать его — пусть сидит. Кутырь! Шестой уходит вглубь — достанешь?

— Далече!.. Не достану, Кормчий, уйдёт!

— Пёс с ним. К большому жмись не жмись — всех примем.

Стрелы шли уже гуще. Летели навесом и по щитам стучало не переставая. Гребца во втором ряду чиркнуло по плечу. Он выругался сквозь зубы, но грести не перестал.

— Перевяжись! — рявкнул Клещ. — После геройствовать будешь!

А в голове колонны большой струг с прапором разворачивался поперёк реки — медленно зато с умом. Он вставал между нами и своими. С его палубы раздавался злой командный рёв, и картина менялась на глазах. Четвёртый выровнялся и пошёл к нему, шестой пошёл тоже, как и остальные. Даже подранок догребал одним бортом туда же. Куча росла.

Вот и хозяин. Куница на тряпке — стало быть, ты. Собирай их, собирай всех в одно место.

Мне так удобнее.

Куница собирал воинство недолго.

Большой струг развернулся носом на нас, и за ним, растягиваясь неровным клином, пошли остальные: четвёртый, шестой, ещё два целых из головы колонны да подранок следом. Тот из упрямства. Пять бортов и один хромой. Вёсла ударили в лад — теперь ими правил тот самый рёв с кормы большого, и рёв этот гнал их прямо на нас.