Когда я встала, голод накрыл неожиданно резко — будто вернулся из того мира, где я ела по расписанию. Я замерла посреди комнаты, слушая, как предательски урчит живот.

Что за чертовщина? Ещё одна новинка этого безумного мира? Всё время здесь я почти не думала о еде, не чувствовала ни голода, ни жажды, а теперь желудок требовал внимания с такой настойчивостью, будто только сейчас сообразил, что я не ела несколько дней.

Тревога закралась холодными пальцами. Этот мир становился слишком реальным, слишком подробным. Сначала бытовые последствия вечеринки, которые Фиона никогда бы не стала описывать. Потом солнце, пробившееся сквозь вечную пелену дождя и тумана. А теперь и физиология дала о себе знать.

Я выдохнула, заставляя себя успокоиться. Скорее всего, просто часть авторского замысла — сделать повествование живее, погружённее. Наверное, Фиона работает над второй книгой и добавляет деталей.

Натянув валявшийся на стуле халат, я босиком спустилась вниз. На кухне открыла холодильник, достала яйца, кусок сыра и тосты. И тут за спиной раздались тяжёлые шаги на лестнице.

— Куда ты так быстро сбежала? — Дэмьен потянулся и зевнул. При свете дня его тело казалось ещё идеальнее — каждая мышца прорисована, кожа гладкая.

— Просто проголодалась, — улыбнулась я ему через плечо.

— Не поверишь, но я тоже, — он обнял меня сзади и заглянул через плечо в холодильник.

Я достала миску и протянула ему несколько яиц.

— Тогда помогай. Вот, взбей их.

— Как это сделать?

Я рассмеялась, не веря, что он серьёзно.

— Ты не умеешь?

Он покачал головой, глядя на яйца, будто они были чем-то инопланетным.

— Ладно. Смотри.

Я разбила одно яйцо о край миски, вылила содержимое, показывая каждое движение.

— Теперь ты. Главное, следи, чтобы не попала скорлупа.

Он взял яйцо, неуверенно стукнул слишком сильно, и половина скорлупы упала в миску вместе с белком.

— Чёрт.

— Ничего, вытаскивай, — я наблюдала, как он неуклюже выуживает скорлупу пальцами, и не могла сдержать улыбку. Это было так по-человечески, так далеко от идеального героя романа.

Спустя время стол был накрыт: тарелки со скрэмблом, золотистые тосты с маслом, простой салат из помидоров и латука. Мы сели друг напротив друга, и мне казалось, что это самая прекрасная еда в моей жизни, — хотя я всего лишь пожарила яйца и намазала маслом хлеб.

— Я не ел такого даже в Париже, в мишленовских ресторанах, — с набитым ртом сказал Дэмьен, жуя тост как деликатес и запивая апельсиновым соком прямо из бутылки.

— Не преувеличивай.

Наевшись вдоволь, я ощутила приятную тяжесть в животе, какой не чувствовала с тех пор, как попала сюда.

Внезапно наверху раздался шум. Глухой стук, потом скрип половиц, будто кто-то осторожно передвигался по комнатам. Дэмьен резко поднялся, уронив вилку на тарелку, и вскинул взгляд к потолку, где снова скрипнуло.

— Там кто-то есть, — тихо сказала я, осторожно вставая из-за стола, и сердце застучало быстрее. Дэмьен схватил разделочный нож, которым я только что резала помидоры, стиснул его так, что побелели костяшки, и мы вместе двинулись к лестнице.

Я шла за ним по пятам, стараясь не дышать громко, вслушиваясь в каждый звук. Шум доносился из комнаты, где обычно ночевал Тео. Я держалась за спиной у Дэмьена, почти вплотную, и чувствовала, как напряжены его мышцы.

Он резко распахнул дверь и вскинул нож, готовый к удару. Но, увидев Тео, который стоял у кровати и складывал вещи в потёртый рюкзак, мы оба застыли. Тот заметил нож в руке Дэмьена и нахмурился.

— Я не слышал, как ты пришёл, — сказал Дэмьен, медленно опуская руку.

— Просто хотел кое-что забрать. Я уже ухожу. — Тео застегнул рюкзак и вскинул его на плечо, поправив лямки.

— В смысле уходишь? — с нескрываемым удивлением и недовольством спросил Дэмьен.

— У меня есть дела.

— Какие, к чёрту, дела? Ты нужен мне здесь!

Голос Дэмьена стал резче, громче. Тео нахмурился, и я увидела, как напряглась его челюсть и сжались кулаки.

— Вернусь, как только всё закончу, — бросил он и вышел, пройдя между нами так близко, что я уловила запах его одеколона и свежести после душа. Его фигура скрылась за углом коридора, потом хлопнула входная дверь.

— Совсем совесть потерял! — прошипел Дэмьен сквозь зубы, сжимая и разжимая кулаки.

Но я поняла одно: в Тео что-то сдвинулось, изменилось кардинально. Он больше не был тем послушным другом, что существовал лишь для поддержки главного героя. У него появилась собственная воля, собственные желания — и я не могла понять, радует это меня или пугает.

— Может, выедем в город? — спросила я, глядя на Дэмьена сверху вниз. За окном стоял серый и холодный вечер. Он лежал, положив голову мне на колени, и я невольно перебирала его волосы пальцами.

— Нет, детка, исключено, — отрезал он, не открывая глаз.

Я выдохнула, чувствуя, как поднимается раздражение. В этом заточении и правда можно свихнуться.

— Слушай, Люциан прекрасно знает, где ты живёшь. Захочет прикончить — явится сюда в любом случае, — сказала я, и Дэмьен, подняв голову, сел рядом и посмотрел на меня с недовольством.

— Помимо него, у меня хватает врагов.

— Найдём самый шумный район, там нам ничего не сделают. Просто выпьем кофе. Ну давай, прошу тебя.

Я сказала это почти умоляюще — мне и правда нужно было выбраться отсюда, хоть на пару часов. Дэмьен потёр лицо ладонями.

— Хорошо. Только от меня ни шагу.

На губах сама собой появилась улыбка — первая искренняя за последние дни. В самом деле, что может случиться в самом людном баре в центре города?

Мы выехали, когда уже стемнело. Чёрный мустанг Дэмьена мчался по длинному шоссе, стиснутому с обеих сторон густыми деревьями, что сливались в сплошную тёмную стену. Фары прорезали туман, высвечивая узкую полосу асфальта, пока мы не въехали в город.

Сиэтл встретил нас мокрыми улицами и тусклым светом фонарей. По обе стороны тянулись здания — старые кирпичные фасады соседствовали со стеклянными башнями, и всё казалось обыденным, если бы не одно: будто кто-то стёр с города краски. Только оттенки серого, чёрного и тёмно-синего, даже неоновые вывески светили приглушённо.

Вдоль дороги мелькали бары, кофейни, тату-салоны. Машина остановилась у небольшого лаунж-бара под названием «Ночной пульс».

Стоило выйти, как в лицо ударил тёплый влажный воздух. Дэмьен обошёл машину и взял меня за руку. Внутри он то и дело оглядывался, изучая каждый угол, каждое лицо. Было людно и шумно: гремела музыка, люди смеялись, танцевали у барной стойки.

В самый раз. Мне хотелось хоть на миг оказаться среди людей, увидеть живые лица, а не тот вечный готический особняк.

Мы сели за дальний столик в углу, откуда просматривался весь зал, и заказали вино. Я сделала глоток и снова поразилась, до чего здесь хорош алкоголь. Пожалуй, единственное, по чему я буду скучать, когда вернусь.

Я наблюдала, как девушки бросают на Дэмьена взгляды, улыбаются, провожают глазами, и от этого губы расползались в улыбке. Знали бы они, что скрывается за этим модельным лицом.

— Ты бывал здесь раньше? — спросила я, когда мимо прошла высокая брюнетка в откровенно коротком красном платье. Она задержалась в паре шагов от нашего столика, улыбнулась Дэмьену и лишь потом медленно, демонстративно двинулась дальше, покачивая бёдрами.

— Уже не помню. Я много где бывал. Раньше обожал всю эту ночную жизнь, — он достал из пачки сигарету и прикурил. — Мы переехали в Сиэтл, когда мне было около десяти. А родился я в Малаге, на юге Испании. И только теперь понимаю, что переезд сюда был чертовски плохой идеей.

— Почему? — я наклонилась ближе через стол.

— Из-за матери. В Малаге ей жилось прекрасно — она там родилась, выросла, там была вся её семья, друзья. А в Америке она оказалась в полной изоляции. Отец днями пропадал на работе, строил свою алмазную империю, а мама осталась одна в чужой стране. Сначала мы снимали пентхаус в центре. Она писала романы, это было делом её жизни, но всё жаловалась, что из-за городского гвалта не может сосредоточиться. Говорила, муза сбежала от этой какофонии. Долго уговаривала отца перебраться подальше от суеты. В итоге мы переехали в фамильный особняк — тот самый, где я живу сейчас. Там и правда было тихо, ни души на километры вокруг. Но тишина и одиночество добили её окончательно. Она впала в глубокую депрессию, почти перестала выходить из дома. А потом… однажды утром я нашёл её в старом пруду в саду. Уже мёртвую.