Меня прошибло ледяным ужасом: прямо сейчас протоколы безопасности просто выжгут мой мозг к чёртовой матери.

Боль пронзила тело мгновенно. Настолько всепоглощающая и дикая, что ничто в моём жестоком прошлом даже отдалённо не могло с ней сравниться. Она росла по экспоненте, вгрызаясь в каждый нерв, в каждую клетку разума и тела, ломая меня изнутри, заставляя извиваться и беззвучно кричать. Выкручивающая, рвущая на части агония бросала меня в конвульсии: инстинкты вопили, требуя немедленно вырваться из ложемента, разорвать подключение, но парализованное интерфейсом тело отказывалось слушаться.

Но сквозь этот адский шум в голове вдруг пробилась кристально ясная, пугающая до дрожи мысль.

Я ведь пилотирую «Тень»! Моё биоклеймо изгнанника переписало часть генома, чтобы защитные Скрижали расщепили меня на атомы при попытке сунуться в центральные миры, но оно не блокировало мои родовые допуски к технике! Если бы это был мех моего дома, машина могла выдать ошибку калибровки, но она никогда не стала бы сжигать меня заживо боевым откатом.

Такой летальный протокол защиты мог принадлежать только чужому нейроконтуру.

Герб. Бело-красные цвета. Знакомые обводы брони. Всё это было идеальной, дорогой фальшивкой! Кто-то загнал в этот тайник чужие машины, тщательно замаскировав их под тяжёлую пехоту моего уничтоженного Дома.

Скрюченными в параличе пальцами я в слепой ярости пытался разорвать прочный полимер скафандра, мечтая лишь об одном — вырваться из этой ловушки. И самым страшным было то, что чужой нейрозахват не позволял моему сознанию отключиться. Я не мог упасть в спасительный обморок, вынужденный пропускать через себя всю палитру этой сводящей с ума боли.

Клеймо словно вгрызалось в плоть — именно этот пульсирующий очаг на шее генерировал самую невыносимую боль. Пальцы бессильно скребли по полимеру скафандра, пока в какой-то миг предохранительные системы моего мозга просто не выдержали. Разум рухнул, унося меня в объятия спасительной тьмы.

Сознание вернулось так же резко, как и покинуло тело. Только… пробуждение оказалось до жути странным.

Ощущения были абсолютно чужеродными. Я видел трюм старого транспортника. Нет, не так. Я ВИДЕЛ весь трюм целиком. Моё зрение больше не ограничивалось узким забралом шлема: угол обзора расширился до невероятных круговых панорам, а прямо на сетчатку проецировались потоки внешней телеметрии. Машина отвергла мою ДНК, отказав в управлении, но почему-то оставила меня подключённым к тактической оптике, заперев мой разум в парализованной стальной туше.

— И кто вас сюда послал, мародёры? — высокомерный голос разнёсся по открытому каналу связи.

В самом центре отсека, прижатый к палубе тяжёлым магнитным ботинком штурмовика «Инвиктуса», лежал Харрг. Я не мог видеть его лица, но не сомневался, что ракси здорово досталось: мой напарник был не из тех, кто сдастся, пока пальцы способны нажимать на спусковой крючок. Уцелевшие десантники взяли периметр в жёсткий полукруг. А прямо перед распластанным наёмником, грациозно опустившись на одно колено, возвышался белоснежный мех. Личная машина Маркуса Оберона.

— Да пошёл ты, имперская шавка, — сплюнул первый помощник.

— Ты сам имперец, выродок, — с брезгливым раздражением парировал Маркус.

Младший отпрыск второй ветви Оберонов даже не соизволил откинуть бронелюк своей машины. Трудно сказать, боялся ли он шальной пули или просто не желал дышать одним воздухом с «никчёмным мусором». Но в том, что внутри этого белоснежного орудия убийства сидит именно он, сомнений не возникало.

Я дёрнулся, пытаясь разорвать нейроконтур, вырваться из ложемента проклятого меха и… А что «и»? Я не мог никак повлиять на сложившуюся ситуацию. Враг взял нас в клещи, и на этом наша бравая жизнь вольных наёмников и искателей удачи должна была бесславно закончиться здесь и сейчас. Собственное тело меня абсолютно не слушалось — нейрозахват фальшивой машины держал намертво. Я был всего лишь бесплотным зрителем.

От этого тотального бессилия внутри начала подниматься тёмная, обжигающая волна ярости. Гнев разгорался всё ярче. На себя. На проклятую Империю. На этого надменного щенка Маркуса. И на этот кусок металла, оказавшийся идеальной подделкой, у которой не было ничего общего с моим истинным наследием, кроме украденных цветов и герба.

— Была бы у меня возможность, я бы плюнул прямо в твою сытую аристократическую рожу! — зло прорычал Харрг, пытаясь дёрнуться под сапогом десантника.

— О чём разговаривать с мусором? — высокомерно раздалось из динамиков. — Я бы, может, и повеселился, но нам пора заканчивать. Ты и твой сгоревший в ложементе дружок слишком много видели. Поэтому…

Машина Маркуса пришла в движение, плавно поднимаясь в полный рост. Штурмовики «Инвиктуса», используя короткие импульсы маневровых ранцев, брызнули в разные стороны, освобождая своему сюзерену пространство для казни.

Харрг с трудом поднялся на ноги, готовый встретить смерть лицом к лицу. Кажется, мой напарник тоже всё понял: именно сегодня наш путь окончен. А может, оно и к лучшему? Я потерял всё. Дом. Семью. Власть. И вот теперь я лежу парализованный и смотрю, как Империя забирает последнее, что у меня осталось. Харрг был мне другом. Единственным в этой проклятой бездне. Если бы не знакомство с ним, моя судьба во Фронтире сложилась иначе, и далеко не факт, что я протянул бы так долго. И теперь они хотят отнять и его.

Нет. Нет. НЕТ! Я не отдам. Это моё. МОЁ! Чтоб вас Пустота сожрала! То, что принадлежит мне, я не отдам никому! Никто больше не смеет ничего у меня забирать! А если кто-то попытается — я втопчу эту тварь в самое сердце чёрной дыры! Я никому ничего не отдам. И верну всё, что было моим!

Я видел, как сжатый в массивный кулак манипулятор машины Маркуса заносится над стоящим Харргом. В отчаянии я бросил всю свою ненависть, всю непреклонную волю на штурм чужеродных протоколов, убивающих мой мозг.

И вдруг где-то на самой периферии угасающего сознания, сквозь пелену агонии пробился тихий, до боли знакомый синтезированный шёпот старой системы: «Добро пожаловать, милорд».

— МОЁ! — мой яростный звериный рык разорвал общий канал связи.

Мёртвый тяжёлый мех рванулся с места. Мой манипулятор взметнулся вверх и со снопом искр принял на себя сокрушительный удар Оберона, заслонив ракси массивным корпусом.

— Эй, кошатина недобитая, ты помирать, что ли, собрался? — тяжело выдохнул я по локальному каналу. — Рано прощаться. Я тебе такого приказа не отдавал.

— Как ты выжил, мусор⁈ — взревел Маркус. В его голосе сквозило откровенное бешенство: что кто-то посмел сломать его любимую игрушку.

Из правого предплечья белоснежного меха с гудением вырвался плазменный виброклинок и тут же обрушился на меня с широкого замаха.

Я едва успел скрестить руки в блоке. Брызнули снопы искр, и в то же мгновение меня пронзила острая, пульсирующая боль. Словно это не стальную броню машины, а мою собственную руку полоснули раскалённым ножом.

Это было неправильно. Нейросинхронизация так не работает! Датчики должны передавать габариты, тяжесть и сопротивление среды, но не чистую физическую боль повреждений. Видимо, когда я проламывал блокировку системы, предохранители отката сгорели напрочь, подключив мои нервы к сенсорам меха напрямую.

Но обдумывать этот феномен было некогда. Замешкавшиеся на секунду штурмовики вышли из ступора и открыли по мне шквальный огонь. Я был вынужден глухо принимать удары Маркуса, стискивая зубы от жгучей фантомной боли, и одновременно укрывать за своей спиной Харрга. Наёмник времени зря не терял: мощно оттолкнувшись от палубы, он уже летел к ближайшей тяжёлой винтовке, кувыркающейся в невесомости среди обломков ящиков.

— Шеф, чтоб я облысел, как ты это сделал⁈ — ошарашенно выдохнул Харрг, занимая оптимальное укрытие и вновь открывая подавляющий огонь по десантникам.

— А может, мы потом мило поболтаем, а⁈ — зло огрызнулся я, едва уворачиваясь от очередного выпада Оберона и тут же обрушивая на него ответный стальной хук.