— Во имя Отца и Сына, и Святого духа.

— Аминь, — ответили мы все.

И месса началась. Чтения, псалмы, потом проповедь на итальянском. Проповедь была о радости, о том, что даже в трудные времена нужно помнить, что мир все еще полон света. А времена действительно наступали трудные, и я собирался на этом сыграть.

Я слушал, как все, крестился, как все, читал молитвы, которые сами срывались с губ — их помнил Лучано.

И на душе внезапно действительно стало светло. Война закончилась, я стал боссом, впереди Рождество, потом Новый Год, а дальше… Черт его знает, что будет дальше, но сейчас все относительно хорошо. Нужно заключить мир, и это скоро будет закреплено окончательно, пусть мне и придется пойти на уступки. И тогда какое-то время все будет нормально.

Пока Маранцано не попытается снова меня убрать.

Хор запел «Gaudete in Domino semper», и голоса поднялись к сводам, заполняя церковь. Рядом со мной Костелло крестился, беззвучно шевеля губами, Терранова стоял с закрытыми глазами. Но он хоть трезвый пришел, понял важность момента, хотя про него стали говорить, что он пьет, как рыба. Да даже Анастазия стоял со сложенными руками, и на лице у него было выражение, которое я назвал бы благоговением.

Потом была исповедь, на которой я, естественно, не мог рассказать все, но покаялся в общих грехах, после — причастие, которое я на этот раз принял. Не знаю, имел ли право, но мое тело было крещено, да и душа тоже, пусть и в другой вере. Потом падре благословил прихожан, и люди стали выходить. Я кивнул Костелло, мол, пусть идет со всеми, а сам остался.

Дождался, пока основная толпа прихожан схлынет, потом встал и пошел к боковому приделу, где священник обычно принимал прихожан после службы.

Отец, я вспомнил, как его зовут — Доменико, снимал облачение в небольшой ризнице. Он обернулся, увидел меня и улыбнулся. Но не заискивающе, как остальные, и не натянутой улыбкой человека, который боится. Спокойной улыбкой священника, который привык иметь дело с разными людьми.

— Дон Лучано, — сказал он. — Рад вас видеть. Видел в прошлый раз, но вы не подошли к причастию.

— Я был занят, падре, — ответил я. — Но теперь я собираюсь приходить чаще.

— Бог всегда рад видеть детей своих в доме своем, — падре повесил облачение на крючок и повернулся ко мне. — Чем могу помочь?

— Вопрос в другом, падре, — с губ чуть не сорвалось русское «отче». — Скорее это я должен спросить, чем могу помочь вам. Я знаю, наступили трудные времена, вы ведь именно об этом говорили в проповеди. Люди теряют работу, теряют деньги. Приход, наверное, тоже страдает.

— Как бы это печально ни было, это так, сын мой, — кивнул он, подумал немного, а потом сказал. — Нет, люди не потеряли веру. Но пожертвования упали вдвое за последний месяц, людям просто нечего жертвовать. Нам нужно починить крышу, она стала протекать еще осенью. И отопление работает все хуже, а говорят, что зима будет холодной.

— Я хочу помочь, — сказал я и достал из внутреннего кармана конверт, который собрал заранее еще вчера. Протянул ему. — Здесь пятьсот долларов, падре. На нужды храма, на все, что посчитаете нужным.

Отец Доменико посмотрел на конверт, потом на меня. Он прекрасно знал, откуда эти деньги, и знал, кто я такой — прихожане рассказывали ему вообще все. И все-таки он двинулся ко мне, подошел и взял конверт, после чего так и остался стоять с ним в руках. Открывать и уж тем более пересчитывать не стал, это не полагалось.

— Спасибо, сын мой… Дон Лучано, — проговорил он. Похоже, что не знал, как ко мне обращаться. — Бог вознаградит вашу щедрость.

— Есть еще кое-что, отец, — продолжил я. — Я знаю, что люди приходят к вам со своими проблемами.

— Это так, — кивнул он. — Много кому требуется утешение, и это самое малое, что церковь в моем лице может им дать.

— Нет, падре, я не о духовных проблемах, а об обычных. Деньги, неурядицы в семье, разные такие дела. Я хочу сказать вам: если кто-то придет к вам, и вы не сможете ему помочь, отправляйте его ко мне. В мой социальный клуб. Мои люди выслушают и постараются помочь.

Я делал это сознательно, потому что понимал, что в ближайшем будущем мне понадобится репутация набожного католика и мецената. Когда меня начнут полоскать в газетах, как мафиозного босса. Как бы ни жалко было это признавать, но только вот с настоящей набожностью это не имело ничего общего.

Отец Доменико посмотрел на меня долгим взглядом. Он понимал, что я предлагаю. Он станет посредником между церковью и улицей, между прихожанами и мафией. Люди будут приходить ко мне за помощью, я буду помогать им, а взамен они будут обязаны мне. И эта благодарность через какое-то время должна превратиться в лояльность. Сейчас люди добро еще помнят.

Священник это знал, и я знал, что он знает. Но он также был в курсе и того, что проблемы людей скоро станут только серьезнее, и без чьей-то помощи они не справятся. Им будет банально негде взять денег на еду. Эту проблему я тоже собирался попытаться решить.

— Хорошо, дон Лучано, — сказал он. Похоже, решил, что ко мне обращаться все-таки лучше так. — Я благодарен за заботу о людях, и буду направлять к вам тех, кому нужна помощь.

— Спасибо, падре, — кивнул я.

— Но я прошу вас об одном, — он вдруг неожиданно твердо посмотрел мне в глаза. — Люди, которых я к вам направляю, то простые люди. Рабочие, торговцы, матери, отцы, сыновья. Не втягивайте их в свои дела. Помогите им и отпустите. Вы можете мне это обещать?

Я посмотрел на него. Однако, интересно то, что он не боится говорить об этом не просто члену Организации, а боссу. Он смелый, это следует признать. А еще он умен.

— Обещаю, отец, — сказал я. — Даю вам свое слово.

Я в действительности никого не буду втягивать в дела Организации, если они сами не потянутся ко мне. Да и не нужны мне бойцы. Мне нужны лояльные люди, обычные граждане, которые встанут на мою сторону, если государственная машина, журналисты или полиция попытаются перемолоть меня. Мне нужно хорошее общественное мнение.

— Хорошо, — кивнул он. — Я буду молиться за вас, дон Лучано. Вы, похоже, в этом нуждаетесь больше многих.

Я не выдержал, усмехнулся.

— Наверное, вы правы, падре.

— Я просто знаю это, — он улыбнулся.

Мы пожали руки, и я вышел из ризницы. У церкви собрались люди, сегодня было воскресенье, выходной, и можно было вместе отдохнуть и провести досуг. Чуть в отдалении стояли мои люди — члены Семьи и новички. Они уже разделились на группы, согласно своим командам, курили, негромко переговариваясь. Когда я появился, все тут же повернулись ко мне. Они ведь понимали, кто я такой.

Я подошел к Костелло, достал из кармана пачку сигарет. Он тут же поднес мне зажигалку. Я затянулся один раз, второй, после чего спросил:

— Фрэнк. На вечер все готово? Нам нужен будет большой зал.

— Да, — кивнул он. — «Да Дженнаро», семь вечера. Терранова все обеспечит. Он меня беспокоит, правда, иногда есть ощущение, что он сходит с ума. Стал много пить, но работает, вроде, хорошо.

— Он отойдет, — сказал я. — Просто перепугался, сам ведь понимаешь. А иконы?

— Тоже готово, — он вдруг улыбнулся. — Но понадобилось много, конечно, да. Ничего не скажешь.

— Хорошо, — кивнул я. — Скажи, чтобы новички подходили к восьми, мы встретимся чуть раньше и переговорим. И чтобы до каждого из них донесли, насколько это важный для них день.

— Они и так это знают. Да. Насчет встречи, которую ты просил организовать. Она завтра в «Ритц-Карлтон», начинается в шесть вечера.

Отлично. Значит, завтра мы положим конец войне окончательно. Главное — договориться с боссами. Но, думаю, у меня это получится, продолжение войны никому не нужно.

— Все согласились? — спросил я.

— Да, — подтвердил Костелло. — Профачи, Скализе и Рейна сразу. Бонанно пришлось уговаривать, но он тоже в итоге согласился. Ему на самом деле не нужна война, твой парень, Фабиано, связался со мной и сказал об этом. Но он будет торговаться, требовать уступок.