— Благодарю за задержание, ваше сиятельство! — запыхавшись, проговорил один из городовых, хватая меня за локоть. — Эта девка с малолетним воришкой работает. Вчера у господина Кузьмина бумажник спёрли.

— Я ничего не крала! — вырвалось у меня.

— А почему тогда бежала? — рыкнул городовой.

— Испугалась! Вы на меня с кулаками полезли!

— Врёт она всё! — ткнул в меня пальцем бородатый. — Я сам видел, она с этим щенком заодно. Четыре кредитных билета вчера пропали!

Молодой мужчина поднял руку, и все мгновенно замолчали.

— На каком основании вы её обвиняете? — холодно спросил он. — За руку поймали? Бумажник при ней нашли?

Городовые переглянулись. Бородатый замялся.

— Ну… я не сразу заметил… но больше некому было. После её пирожков бумажник и пропал.

— То есть прямых доказательств нет, — спокойно констатировал мужчина. — В таком случае вы задерживаете её без оснований.

Он посмотрел на полицейских так, что те невольно отступили на шаг.

— Ладно… — нехотя буркнул старший. — Но мы ещё разберёмся.

— Разумеется, — спокойно кивнул мужчина.

Когда они отошли, мы остались вдвоём.

Корзинка валялась на земле, пирожки были растоптаны. Я стояла, боясь пошевелиться. Сердце безумно колотилось в груди.

Мужчина убрал руку с моего плеча, но продолжал смотреть сверху вниз — надменно, холодно, с едва заметной усмешкой.

— А теперь, — произнёс он тихо, но так, что по спине пробежали мурашки, — пойдём, познакомишься с дедушкой… княжна.

— Ну что же ты застыла? Проходи.

Голос мужчины вежливый, но в нём сквозит лёд. Я шагаю вперёд, и внутри всё сжимается от неприятного предчувствия. Словно мышка, которая наконец пробралась в сырный домик… и только сейчас поняла, что это ловушка.

Лакей, стоящий у двери, не скрывает брезгливой ухмылки. Его ливрея выглядит дороже всего моего гардероба вместе взятого. Ручки холёные. А у меня кожа огрубела от холодной воды, мозоли от корзины на ладонях.

Мы проходим в большую гостиную. Паркет блестит так, словно его только что натёрли воском. Мебель резная, тёмного дерева, с бронзовыми накладками. На стенах — картины в золочёных рамах. Высокие окна занавешены тяжёлыми шторами.

Мужчина опускается в кресло и закидывает ногу на ногу. Мне сесть не предлагает.

— Я хочу видеть князя Николая Петровича, — говорю я, стараясь держать спину прямо.

— Увидишь. Но сначала рассказывай всё по порядку… Как тебя по батюшке?

— Ксения Алексеевна, — вздёргиваю подбородок.

— Так что же тебе, Ксения Алексеевна, понадобилось от князя Николая Петровича? Говори честно. Иначе я могу передумать и позвать городовых.

«Не поверит», — с тоской понимаю я. Слишком самоуверен, слишком спесив. Такого ничем не прошибёшь.

Делаю глубокий вдох.

— Моя мать — Елизавета Николаевна Оболенская. Она умерла вскоре после моих родов. Перед смертью написала письмо отцу. Оно у меня с собой.

Лезу в карман и достаю мятый листок. Протягиваю мужчине. Тот берёт, пробегается по строчкам. Вскидывает бровь.

— Недурно придумано, — хмыкает он. — До чего только не додумаются современные аферистки. А с виду такая скромная барышня, — качает головой.

— Это не выдумка. Письмо настоящее.

— Конечно, настоящее. Так удобно — выдать себя за внучку князя. Ведь и доказать ничего нельзя. Елизаветы Николаевны нет уж почти двадцать лет. Князь в годах и одинок. Почему бы вдруг не объявиться внучке? Авось расчувствуется и признает родственницу.

Краска бросается к лицу. Как у него всё складно получается.

— Я не лгу. У меня ещё есть…

Руки тянутся к кулону на цепочке. Но на шее ничего нет.

Меня накрывает паникой. Начинаю шарить по груди, отряхивать платье. Не может же мне так не повезти?

— У меня был кулон. От матери. Наверное, потерялся, когда убегала. Меня один из городовых за ворот дёрнул. Наверняка кулон где-то там… на мостовой.

Делаю шаг назад.

— Куда? Стоять! — рычит. — Рассказывай, чья идея была? Кто тебя в дом князя направил?

— Никто не направлял. Я сама. Приехала в Москву из…

— Хватит из себя дурочку строить! Сейчас прикажу высечь тебя на дворе.

Как-то не так я себе представляла встречу с дедушкой. Надеялась, что меня хотя бы выслушают. Что князь внимательно прочтёт письмо, узнает почерк дочери. Но даже в кошмаре не могло привидеться, что всё закончится так.

— Я внучка Николая Петровича, — говорю упрямо. — И от своих слов не откажусь.

Отец всегда повторял: «Если уверена — стой до конца. Стоит дать слабину — и тебя раздавят».

И сейчас эти слова вдруг всплывают в памяти так ясно, словно он стоит рядом. Страх понемногу отступает. Выпрямляю спину. Поднимаю подбородок.

— И я хотела бы знать, с кем разговариваю.

Во мне прорезается ледяной тон. Я стряхиваю образ Ксюши-сиротки. Я же совсем не такой раньше была. Капризной, своевольной, эгоистичной. Отец лишь вздыхал и качал головой — всё надеялся, что я образумлюсь. Что из «золотой девочки» превращусь в деловую женщину, которая встанет рядом с ним в бизнесе. Натаскивал меня, возил на швейную фабрику, которой руководил много лет. И мне нравилось строить из себя этакую бизнес-леди. Правда ненадолго хватало.

И вот сейчас всё это приходит вместо страха. В голосе прорезаются деловые нотки.

— С кем имею честь разговаривать? — повторяю. Распрямляю позвоночник до невозможности.

В глазах мужчины вспыхивают заинтересованные искры.

— Извольте. Граф Андрей Павлович Головин.

У него такой вид, будто это для меня что-то должно значить. Увы — впервые слышу.

— Вот что, Андрей Павлович. Позвольте мою судьбу решать князю Оболенскому. А вы здесь… ни с какого бока.

— Упорная вы барышня. Но мы и не таких ломали. Жаль. Я надеялся, удастся договориться по-хорошему. Своих сообщников вы выдавать не хотите. Истинные мотивы — тоже. К князю я вас и близко не допущу. Даже не надейтесь. Я здесь для того, чтобы защищать его интересы от таких мошенниц, как вы. Полиции я вас так и быть не отдам — сами разберёмся. Кондратий! — он повышает голос. — Позови слуг. Пусть запрут её пока в подвале.

— Как скажете, ваше сиятельство, — гремит голос из-за двери.

— Не имеете права! — вырывается у меня.

В этот момент за спиной раздаётся тихий шорох колёс по паркету. Мужчина замолкает на полуслове и смотрит мне за спину.

резко оборачиваюсь.

На пороге комнаты в инвалидной коляске застыл седой старик с жёстким лицом. А вот глаза проницательные и живые.

Сердце кольнуло в груди. Я сразу понимаю, кто передо мной.

Старик цепко взглянул на меня. Потом перевел взгляд на Андрея Павловича.

— Уж больно вы шумите, голубчик.

— Простите, Николай Петрович, — спокойно склонил голову Андрей Павлович. — Не хотел тревожить ваш отдых. Просто интересная особа под руку попалась.

— Интересная, говорите… — князь медленно переводит взгляд обратно на меня. — Ну-ка подойди. Хочу взглянуть на тебя поближе.

А у меня от неожиданности ноги приросли к полу. Впрочем, я быстро пришла в себя. Протянула руку несносному графу Головину:

— Попрошу отдать мне письмо.

Посмотрела значительно в глаза. Отметила задним умом, что они у него серые, стального оттенка, оттененные угольно-черными ресницами и густыми бровями. Красивые глаза, ничего не скажешь. Если бы не презрительно-ледяное выражение.

Тот дернул уголками губ, глядя на мою протянутую руку. Но письмо отдавать не спешил. Да и по всему видно, что вмешательство князя его совсем не по душе.

— Что там у вас, Андрей Павлович? – спросил Николай Петрович.

— Письмо… якобы от вашей дочери, — с лёгкой неохотой ответил граф. — Не хотелось бы тревожить вас понапрасну. Вы же знаете, на что способны подобные особы. Прошлая тоже слезами обливалась и уверяла, будто приходится вам родственницей.