Коляска дёргается и останавливается возле каменного дома с палисадником.

— Вот и приехали, доченька, — матушка натягивает на губы широкую улыбку.

Навстречу выходит здоровенный мужик с густой седой бородой. На голове — фуражка. Распахивает дверцу:

— Пожалуйте в дом, Вера Михайловна.

Матушка выходит с важным видом, выпятив грудь, поправляет на плечах шаль. Оглядывается — не мешкаю ли я. Но придраться не к чему.

Внутри дом разительно отличается от нашего. Пол застелен паркетной доской, на стенах — тканевая обивка. Лакированная массивная мебель.

Навстречу выходит мой будущий муж.

— Привезли мою голубушку, — говорит он, оглядывая меня с ног до головы. — Что же ты, Ксюша, стоишь? Присаживайся на диван. А мы с Верой Михайловной отметим это событие. Сейчас прикажу Глаше наливку принести. Вишнёвая. Вы такой точно никогда не пробовали.

— С удовольствием, Афанасий Порфирьевич, — кудахчет матушка.

Дородная девка в переднике вносит на подносе графин с рубиновой жидкостью. Расставляет тарелки с закусками. Матушка хихикает и подцепляет пальцами кусок сыра.

— Пора нам, Афанасий Порфирьевич, и о деле поговорить, — вскоре замечает она.

— Конечно. Вот. Всё, как договаривались, — старикашка протягивает ей пачку купюр.

Маменька ловко пересчитывает и довольно улыбается.

— Совет вам да любовь, Афанасий Порфирьевич. Пойду я. Не буду молодым мешать.

— Всего доброго, Вера Михайловна.

Маменька уплывает, даже не взглянув в мою сторону. Словно я для неё перестала существовать. Я настороженно перевожу взгляд на женишка. А тот сально улыбается, сцепив на животе руки.

— Пойдём, Ксюша, я тебе дом покажу.

Прижимаю узелок к груди и плетусь за ним следом. Дом оглядеть и правда не помешает — чтобы знать все входы и выходы.

— Вот здесь кухня. Там кладовая с припасами. Тут кабинет. А теперь поднимемся наверх.

Наверху — несколько спален. Афанасий Порфирьевич открывает одну из дверей.

— Вот здесь твоя спаленка будет, Ксюша. Раньше она моей покойной жене принадлежала. В шкафу и вещи её остались. Ты забирай. Вещи хорошие. Не пропадать же добру.

Вот так щедрого мне матушка жениха подобрала, — думаю я. — Главное, практичного. Правильно, зачем старьё выбрасывать. Легче новую жену подобрать.

Комната была сумрачная. Тёмно-зелёные стены, плотные шторы, высокая кровать у стены и кресло у окна.

— Нравится, голубушка? — Афанасий Порфирьевич берёт мою ладонь и подносит к губам.

Я едва удерживаюсь, чтобы не вырвать руку. Так и хочется огреть его узелком по лысой макушке и сбежать куда глаза глядят.

— А рядом… моя спаленка, — прокаркал женишок, мерзко улыбаясь.

Я лишь киваю, сглатывая ком в горле. Сейчас меня больше интересует высота второго этажа. И смогу ли я выбраться из окна.

— Пойдём, Ксюша, пообедаем. Там Глаша расстаралась. А узелок на кровати оставь.

Как мне не хочется расставаться с вещами, но узел приходится оставить.

В столовой Глаша вносит большую супницу со щами. Разливает каждому в тарелки. Я перехватываю её любопытный взгляд.

За обедом я едва съедаю пару ложек щей. Афанасий Порфирьевич причмокивает, помогает себе хлебом и то и дело бросает на меня масленые взгляды.

Когда Глаша уносит посуду, он встаёт из-за стола, вытирает губы салфеткой и говорит вкрадчивым голосом:

— Ну что, Ксюша, пора нам отдохнуть.

Меня прошибает холодный пот.

— А как же венчание? — привожу весомый аргумент. — Вы матушке обещали меня в жёны взять.

— Венчание, Ксюша, будет. Обязательно, — он облизывает пересохшие губы. — Только сперва надо познакомиться поближе. Я, знаешь ли, не привык кота в мешке покупать. Ты не бойся, я человек тихий. С тобой поласковее буду, чем с прошлыми жёнами.

Я оглядываюсь. В дверях, прислонившись к косяку, стоит здоровенный детина — тот, что встречал нас на входе. Спиной к нам, но ухо востро. Не убежать.

— А если я откажусь? — выдавливаю последнюю надежду.

Афанасий Порфирьевич щурит поросячьи глазки и в них проскальзывает что-то злое и колючее.

— Не советую, Ксюша. У меня и для строптивых способы есть. Дом глухой, люди свои — никто не услышит. Так что пойдём, голубушка. Не заставляй меня сердиться.

Медленно, словно на казнь, поднимаюсь. Иду за ним.

Мы поднимаемся по лестнице. Афанасий Порфирьевич идёт первым. Тяжело дышит и то и дело оглядывается на меня с мерзкой улыбкой.

Вот старый развратник! Думает, отвалил денег «матушке» и теперь я в его власти? Должна покорно смириться со своей участью?

— Вот сюда, голубушка, — открывает он дверь в спальню.

Я останавливаюсь на пороге и тяну время. Оглядываюсь назад.

— Проходи. Осваивайся. – торопит он меня.

Делаю несколько шагов по комнате и останавливаюсь у окна. Сумерки уже сгущаются, но ещё можно было различить двор внизу. За домом тянется небольшой огород, колодец и сарай у забора. Не так уж высоко… если решиться.

— Какая у вас большая усадьба, — говорю я, лишь бы говорить. — И дом такой красивый. Вы, должно быть, долго всё это наживали?

Он довольно расправляет плечи. Делает ко мне шаг.

— А как же. Всё своим трудом. Не князь какой-нибудь — всё сам.

— Чем же вы занимаетесь, Афанасий Порфирьевич? — отхожу подальше, не подпуская его к себе.

— Лавка у меня, Ксюша. Неужто не слышала? Галантерейный товар. Пуговицы, ленточки, нитки. Всё, что душе угодно. Идёт бойко. Хочешь, и тебе что-нибудь подарю? Ленту… розовую. Или голубую, как твои глаза.

Афанасий Порфирьевич приближается. Я быстро оглядываюсь, ища пути отступления.

Думаю - «А если быстро за дверь? И закрыть его с той стороны. Я заметила, что в замочной скважине ключ торчит. А потом…»

Что потом я не успеваю придумать. Женишок оказывается слишком близко.

— Может… сначала чаю выпьем? Я, честно говоря, очень нервничаю… Давайте, я Глашу попрошу…

— Нервничаешь? — хрипло смеется женишок, прерывая мою болтовню. — Это хорошо. Девка должна быть скромной. Иди сюда, Ксюша. Не бойся. Я тебя не обижу… если будешь послушной.

— Подождите… — я отступаю к комоду. — Я… я ещё не готова. Давайте хоть поговорим немного. Вы же меня совсем не знаете…

— Поговорим после, — голос у него становится низким и вкрадчивым. — Всё после. Иди ко мне, моя хорошая.

Его пальцы уже касаются моего плеча. Я чувствую, как липкий пот стекает по спине.

Взгляд падает на тяжёлую фарфоровую вазу на комоде — большую, с позолотой и цветами. Не думая, я хватаю её обеими руками.

— Не подходите!

— Что ты себе позволяешь, девка?! — рычит он и делает резкий шаг вперёд.

Я замахиваюсь. Раздаётся глухой удар. Афанасий Порфирьевич хрипит и валится на пол, как мешок. Ваза разлетается на куски, а по лысине у него течёт кровь.

Я замираю, тяжело дыша.

«Господи… я его убила?»

Приседаю рядом, дрожащими пальцами проверяю пульс на шее. Сердце слабо, но бьётся. Старый развратник жив. Просто без сознания.

Я шумно выдохнула и чуть не расплакалась от облегчения.

— Простите, Афанасий Порфирьевич, но женой вашей я становиться не собираюсь.

Облегчение смешивается со страхом. Времени почти нет.

Я бросаюсь к кровати, срываю простыни и наволочки. Руки трясутся так, что узлы плохо завязываются. Связываю их в длинную верёвку, один конец крепко привязываю к тяжёлой ножке кровати. Другой перекидываю через подоконник.

До земли метра три с половиной. Не смертельно, но, если неудачно упасть, можно сильно ушибиться.

Я забираюсь на подоконник, спиной к улице. Сердце безумно колотится в груди.

Простыни трещат под моим весом. Пальцы скользят. На середине пути ткань опасно растягивается. Я ускоряюсь.

Последние полтора метра я просто падаю. Приземляюсь на мягкую грядку с морковкой. Колени пронзает боль, но я сразу вскакиваю, отряхиваюсь и подхватываю узелок, который скинула раньше.