Я вернулась домой к ужину. Лакей встретил меня в прихожей.

— Ксения Алексеевна, его сиятельство просят вас к себе.

— Что—то случилось?

— Не могу знать—с.

Я поднялась наверх. Дедушка сидел в кабинете, посмотрел на меня так, что сразу поняла, что—то произошло неладное.

— Николай Петрович, вы хотели меня видеть? — спросила я, закрывая дверь.

— Присаживайся, — он кивнул на конверт, лежащий перед ним. — Прочти это.

Я взяла письмо и сразу поняла, что оно от Михаила. Конверт был распечатан. Ясно, что дедушка ознакомился с содержимым и теперь едва сдерживался в проявлении чувств.

Я быстро пробежалась по строчкам.

«Ксения Алексеевна, надеюсь, вам понравились мои стихи. Я не смею просить ответа, но мне важно, чтобы вы знали — мои чувства искренни. Простите, что пишу без разрешения, но сердцу не прикажешь…»

Я опустила лист.

— Это ничего не значит, — решительно сказала я, поднимая глаза на дедушку.

— Ничего не значит? — голос его дрогнул. — Сколько ведется переписка между вами?

— Михаил Егорович написал мне несколько раз. Я не вижу в этом ничего предосудительного.

— Не видишь! Ты была обязана сразу показать мне! Я этого молодца со свету сживу — прогоню с мануфактур без единой рекомендации, пусть попробует найти место! – кипятился князь.

— Он ни в чём не виноват! — выступила я в защиту. — Михаил Егорович хороший специалист, и наказывать его за письма несправедливо!

— Это уже мне решать! А от тебя я жду, чтобы ты вела себя достойно своего положения! Не для того я тебя из нищеты вытаскивал, чтобы ты сама же губила своё будущее! — князь стукнул кулаком по столу, но тут же схватился за грудь и побледнел.

— Николай Петрович! — я бросилась к нему.

Назвать князя дедушкой язык никак не поворачивался.

— Ступай, — он отстранил меня. — слишком много воли я тебе дал. Будешь мне теперь отчитываться о каждом своем шаге. А уж твою судьбу позволь мне решать!

Я вспыхнула от обиды и несправедливости.

— Может быть меня в комнате запрете? До самой свадьбы с каким-нибудь стариком. Поэтому мама и сбежала…

Я осеклась под ледяным взглядом князя.

— Я все сказал, Ксения. Пока ты живешь в этом доме, изволь подчиняться.

Я вспыхнула и резко встала. На сердце было мерзко. Так бывает, когда сказал лишнее и сам это знаешь, но слов уже не вернуть.

Про маму не нужно было. Совсем.

Я вышла от дедушки, прошла к себе. Дуняша спросила, не буду ли я ужинать.

— Нет, — ответила я. — Принеси молока.

Выпила стакан, но внутри всё продолжало кипеть. Я прокручивала в голове упреки, злилась и не знала, как быть дальше.

Князь не вышел к ужину, как мне сказала Дуняша. Впрочем, я тоже осталась в комнате. Боролась с собственным упрямством и с мыслью, что первый шаг к примирению должна сделать я.

Но как же сложно перешагнуть через обиды! Расположение князя я терять не хотела. И дело было вовсе не в деньгах — просто мы теперь единственные родные люди друг у друга.

А потом, уже под вечер, в дверь постучали.

— Барышня, — лакей запыхался, — беда. Николаю Петровичу дурно.

Меня словно ледяной водой окатили.

Дедушка лежал в спальне на кровати, лицо перекошено, правая рука неподвижна. Он пытался что—то сказать, но губы не слушались. Издавал только невнятные звуки.

— Николай Петрович! — я бросилась к нему. — Доктора! Срочно позовите доктора!

Лакей убежал. Я сжимала холодные пальцы князя, не зная, что делать.

— Всё будет хорошо, — шептала я, хотя сама не верила в это. — Всё будет хорошо, слышите?

Николай Петрович лишь грустно взглянул на меня.

— Дедушка – прошептала я, чувствуя, как разом нахлынуло раскаяние. Возможно, если бы не наша стычка, ничего бы и не было.

Доктор приехал через час.

Вышел хмурый, снял очки, протёр их.

— Удар, — сказал он коротко. — Апоплексический удар. Дело плохо, барышня. Ближайшие дни решающие.

Я всплакнула.

Быстро. Зло. Сердито на саму себя. Проталкивая внутрь колючий ком страха, что дедушка может не выжить.

Потом умылась ледяной водой, чтобы прогнать слезы, отослала прислугу и осталась с князем одна. Быть с ним, ухаживать — это самое малое, что я могла сделать.

Я сидела у его постели на низком стуле, держала его руку — жёсткую, с набухшими венами, непривычно лёгкую. Меняла холодный компресс на лбу. Поила с ложечки липовым отваром, который велел приготовить доктор. По чуть-чуть, осторожно, чтобы не поперхнулся. Когда он беспокойно двигался во сне, шептала, чтобы он слышал голос.

— Дедушка, всё будет хорошо. Я здесь. Слышишь? Я никуда не уйду.

За окном шумел ночной дождь. В доме было тихо, только потрескивал огонь в камине да мерно тикали часы на каминной полке.

Я думала о том, как мало времени мы провели вместе, а до этого я не знала, что он существует. Он не знал обо мне. Два чужих человека, которых связала только кровь и случай.

А теперь мысль о том, что могу его потерять, причиняла почти физическую боль.

Ночью дедушка метался. Что-то говорил невнятно. Среди бессвязных слов я несколько раз разобрала имя мамы. И от этого становилось ещё тяжелее.

Ночь тянулась бесконечно долго. Под утро я сама не заметила, как задремала, уронив голову на край кровати.

Проснулась от тихого прикосновения. Дедушка смотрел на меня и слабо сжал мои пальцы.

У меня тут же защипало глаза.

— Дедушка… — прошептала я. — Ты меня слышишь?

Он едва заметно моргнул. И этого оказалось достаточно, чтобы во мне проснулась надежда.

Днем пришёл доктор.

Осмотрел. Покачал головой. Предложил кровопускание — верное средство, по его словам.

Вспомнила, что в моём времени это считалось варварством. Но здесь это была норма.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Никакого кровопускания.

Доктор поднял брови.

— Ксения Алексеевна, при апоплексическом ударе это общепринятая практика...

— Нет, — повторила я упрямо. — Он и так слаб. Я не позволю.

Доктор поджал губы, но спорить не стал. Вместо этого оставил порошки, велел соблюдать покой и беречь больного от волнений.

После его ухода я снова вернулась к постели. Читала вслух свежую газету. Потом взяла книгу.

Не знаю, понимал ли меня дедушка, но мне казалось, пока он слышит мой голос, он остаётся здесь. С нами.

Ближе к вечеру осторожно заглянул Ванечка.

Он подошёл ближе. Положил на столик у кровати небольшое яблоко.

— Вот… принёс.

Я улыбнулась и кивнула на стул рядом. Он сел прямо, как его учили, и уставился на дедушку с таким напряжённым вниманием, будто взглядом мог помочь.

Посидел молча минут пять. Потом сказал шёпотом:

— Ксюха. Вот я вырасту, выучусь на доктора, и никто никогда болеть не будет.

У меня снова защипало в глазах.

— Очень на это надеюсь, Ванечка.

На третий день дедушке стало заметно лучше.

Он уже мог говорить — медленно, с усилием, правая сторона ещё слушалась плохо. Пил бульон сам, без ложки.

После обеда дедушка велел позвать камердинера и долго что-то ему объяснял.

Меня попросили выйти. Я не стала спорить. Понимала, есть дела, которые мужчины предпочитают обсуждать без свидетелей.

Когда камердинер вышел из комнаты, то произнес жестким тоном, копируя интонации князя:

— Николай Петрович просят передать, чтобы вы отдохнули, барышня. И ждут вас вечером.

Я удивилась, но спорить не стала. Подумала, что дедушке хочется побыть одному. Или, наоборот, он меня пожалел. Я эти три дня практически жила в его комнате.

Впервые за несколько дней переоделась к ужину и даже попыталась что-то съесть.

Вечером я тихо вошла в спальню. Дедушка лежал с закрытыми глазами. Я осторожно опустилась на стул рядом и раскрыла книгу.

Дверь за моей спиной негромко скрипнула. Я обернулась, ожидая увидеть Дуняшу.

Но на пороге стоял Андрей Павлович.