— Сударь, — мягко начинаю я, — не желаете ли обнову для дочерей? Платье новое, ткань крепкая, добротная… к празднику в самый раз.

Девушки сразу оживляются. Я разворачиваю платье, ловлю свет фонаря, чтобы узор красиво заиграл.

— Посмотрите, какой цвет, — продолжаю уже увереннее. — В нём и на празднике не стыдно показаться. И шито добротно — не на один год хватит.

Девки заулыбались, зашептались. Одна, посмелее, трогает рукав.

— Тятя, возьми. Красивое же.

Мужик почесал затылок.

— Сколько хочешь?

— Шесть рублей, — отвечаю, не моргнув глазом. Надеюсь, что не продешевила.

— Четыре. Больше не дам, — упирается мужик.

— Так качество какое. А расцветка… — продолжаю расхваливать товар. — Уступлю пятьдесят копеек.

— Четыре с полтиной, — засопел мужик. — Последняя цена. Нет у меня больше.

Прикусываю щёку изнутри. Наверное, можно дожать и сторговаться до пяти. Но тут подъезжает дилижанс, и семейство хватается за свои узелки.

— По рукам, — кричу я, испугавшись, что они сейчас просто уйдут.

— Эх… разорите меня, — мужик лезет за пазуху. Достаёт горсть монет. Отсчитывает мне и выхватывает платье. — На, Груша, носи.

Я быстро пересчитываю монеты… и внутри всё обрывается. Три рубля и сорок копеек.

— Эй… здесь не всё! — кричу я в спину удаляющемуся семейству. Хочу бежать за ними.

Но на плечо опускается тяжёлая рука.

Медленно оборачиваюсь.

Знакомая фуражка набекрень. Хитрые глаза. Это он — тот самый здоровенный слуга Афанасия Порфирьевича.

Нашёл, всё-таки.

Я дёргаюсь, пытаясь сбросить тяжёлую руку с плеча. К глазам подступают злые слёзы. У меня же почти получилось уехать… это дурацкое цветастое платье продать.

— Не вернусь я назад, — бурчу, глядя на него исподлобья.

— Ищут тебя, дуреха. Афанасий Порфирьевич уж больно гневается. Велел полицию звать. Я вызвался станцию проверить.

Ситуация – хуже не придумаешь. Внутри все замирает от ужаса, но нахожу себе силы вздернуть подбородок.

— И что? Проверил? Что дальше?

Но мой преследователь удивляет. Кивает в сторону удаляющегося семейства:

— Что у тебя с этими?

— Платье своё продала. А он обманул, денег не додал.

— Сколько должен?

— Рубль десять копеек…

В ответ несется хмыканье и хитрые глаза опасно сужаются.

— Мда… Стой здесь и не вздумай бежать. Всё равно найду. Да и не затем я тебя искал…

«Тогда интересно, что тебе от меня нужно?» — мелькает в голове. И внутри загорается безумная надежда, что вдруг все обойдется. Немного чуда мне бы сейчас точно не помешало.

Он догоняет мужика прямо у дилижанса, трогает за плечо. Тот сразу сникает — слуга Афанасия Порфирьевича выше его почти на голову и выглядит куда внушительнее.

Разговор выходит коротким и жёстким. Мужик бросает в мою сторону злой взгляд, но всё-таки лезет за пазуху и отсчитывает недостающие монеты. А я не удерживаюсь от ехидной улыбки. Но потом настороженно смотрю на приближающегося слугу. Чувствую себя зайчишкой, пойманной опасным лисом и сердце часто колотится в груди.

— На вот, держи, — мне в ладонь сыпятся недостающие монеты, — Выбрала, куда ехать хочешь?

Я аж ойкаю от неожиданности.

— В Москву…

Слуга смотрит на меня внимательно, явно что-то прикидывая. Сердце у меня колотится от дикой надежды. Неужели правда отпустит?

— Ладно, пошли…

— Я не вернусь! Всё равно сбегу! — делаю шаг назад.

— Дуреха, — вздыхает он. — Пойдём, я тебе билет куплю. До самой Москвы. Подорожная-то у тебя есть?

Я хлопаю глазами. Действительно, дуреха. Об этом я даже не подумала.

— Как же ты до Москвы собралась ехать? — качает он головой. — Как сердце чуяло, свою захватил.

Всё это просто не укладывается в голове. Я не привыкла верить в бескорыстную помощь. В моём мире всё решали деньги и связи. Отец всегда повторял: «Бесплатный сыр только в мышеловке».

— Почему ты помогаешь мне? — спрашиваю прямо. — Что тебе от меня нужно?

Мужик сдвигает фуражку набекрень и чешет затылок. Помолчав, тихо говорит:

— Пожалел тебя. Уж больно на дочку мою похожа. Работала она у Афанасия Порфирьевича поломойкой. Он на неё глаз положил… Обесчестил девку, а потом прогнал, когда она понесла. Теперь Любаша у моей сестры в слободе живёт, с ребёнком на руках. А я человек подневольный. Что могу?

У меня внутри всё болезненно сжимается.

— Как её зовут? — тихо спрашиваю я.

— Любаша. Любовь Фёдоровна.

Значит, моего спасителя зовут Фёдор.

— Я постараюсь помочь, когда смогу. Обещаю.

Он только машет рукой, явно смущённый.

— У меня от Афанасия Порфирьевича есть подорожная на поездки за товаром. Без подорожной далеко не уедешь — на первой же крупной станции могут остановить и в полицию забрать.

Мы идем к окошку. Я протягиваю Фёдору монеты, и он покупает мне билет до Москвы. Хватает на самое дешёвое место — снаружи, над козлами. Но я и этому рада. Все никак не могу поверить, что все происходит на самом деле.

Я успеваю купить пару пирожков в дорогу с картошкой и с капустой. Дилижанс подают к крыльцу. Он большой, обшарпанный, с кожаным верхом, на высоких рессорах. Лошадей четверка — серые в яблоках, нетерпеливо бьют копытами.

Федор помогает взобраться в дилижанс и поправляет узелок, чтобы не мешал.

— Смотри там, Ксюха. В Москве люди разные. Не всякому верь.

— Спасибо тебе, Фёдор, — искренне говорю я. — Я не забуду. Вот увидишь, я тебе и Любаше помогу.

Он смущённо отводит глаза и отходит в сторону.

Возница щёлкает кнутом. Лошади трогаются. Дилижанс дёргается и с громким скрипом начинает набирать ход.

Я оборачиваюсь.

Фёдор стоит у крыльца станции, сдвинув фуражку набекрень, и смотрит мне вслед. Поднимает руку и медленно машет. Я машу в ответ.

До Москвы почти триста вёрст.

К вечеру начинается мелкий противный дождь. Я натягиваю шаль на голову, но холодный ветер всё равно задувает за шиворот. Пальцы на поручнях леденеют.

На одной из станций, пока меняли лошадей, я покупаю у мальчишки-газетёра «Московские ведомости» за копейку.

Отхожу в сторону и в нетерпении разворачиваю лист. Первое, что бросается в глаза — дата.

«Москва, 15 августа 1850 года».

У меня темнеет в глазах. Мамочки! А меня занесло на полторы сотни лет назад. Девятнадцатый век.

Голова идет кругом. Восемьсот пятидесятый… Это когда ещё крепостное право не отменили. Когда по улицам ездят извозчики, в домах керосиновые лампы, а дамы ходят в кринолинах.

Спрятав газету в узелок как память, я бреду обратно к дилижансу.

Думать об этом сейчас — только голову забивать. Главное — добраться до Москвы и найти дедушку-князя.

На третий день наконец выглянуло солнце. Дорога стала ровнее. Вдали показались очертания большого города. Я крепче вцепляюсь в поручень.

Мы въезжаем в Москву.

Дилижанс въехал в Москву после полудня третьего дня. День был пригожим и солнечным, но я видела только грязь, толпу людей и бесконечные ряды деревянных и каменных домов. Воздух был тяжёлым. Отчетливо ощущался запах дыма, как после пожара.

Это была совсем не та Москва, какую я помнила. И сейчас я оглядывалась, не скрывая разочарования. Широкие улицы быстро сменялись узкими переулками, где дома лепились друг к другу, создавая тесноту и сумрак. Кое-где виднелись богатые каменные особняки, но рядом с ними — покосившиеся деревянные лачуги.

Я сошла с козел, разминая затёкшие ноги, и крепче прижала к себе узелок. В кармане звенели монеты, что-то около рубля — всё, что у меня осталось после дороги.

С тоской огляделась. Мда… это тебе не современный мегаполис, к которому я привыкла.

Адрес дедушки-князя я помнила наизусть. У прохожих спросила дорогу и быстрым шагом пошла в указанном направлении. Все внутри подрагивало от нетерпения. Я заготовила целую речь, чтобы попытаться убедить дедушку, что я его внучка. Кулон предусмотрительно надела на шею. Письмо спрятала в карман. Оставалось надеяться, что князь изволит меня выслушать.