— Снимай с себя это тряпье. На вот. Это одень. Цветастое.

Я с брезгливостью смотрю на текстильный шедевр, что падает мне в руки. Ну что ж… живенько. В цветочек. По мнению «матушки», я должна сейчас ей в ноги кланяться, получив такое тряпьё. Впрочем, не только за это. Но об этом позже.

— Ну что застыла, юродивая? Скорей бы избавиться от тебя, — обласкала напоследок.

Внутри всё скрежещет от злости. Не сдерживаюсь:

— Ну и отпустили бы с миром…

Слова вырываются раньше, чем я успеваю прикусить язык. Но обратно их уже не засунешь.

— Поговори у меня…

Рука у неё тяжёлая. Я едва успеваю увернуться от затрещины. Давлю ненависть в глазах, когда смотрю на возвышающуюся надо мной толстую бабищу. Эта чужая тётка требует называть её мамой.

— Никакой благодарности! — вопит она. — Десять лет на моём горбу висишь. Подобрала сиротинку по доброте душевной. Да ты мне в ножки должна кланяться…

Пропускаю тираду мимо ушей. Я здесь много за что должна. Так, что не расплатишься. За то, что держит меня в тесной коморке под самой крышей. За узкую койку с продавленным тюфяком. А то, что работаю по хозяйству с утра до вечера, — это, видимо, так и надо.

Стряхиваю с себя серые лохмотья, которые здесь называют платьем, и натягиваю цветастую тряпку. Коса расплетается, ложась на плечи русой волной. Ладно… может, и правда стоит сказать спасибо. Такая вещь ещё пригодится. В крайнем случае — продать можно.

Тётка замолкает, оценивающе оглядывая меня.

— Марфа, гребень. Пудру неси и сурьму. Сейчас мы из этой бледной немочи красоту делать будем.

Я мысленно закатываю глаза. Терплю, стиснув зубы. Марфа дерёт меня за волосы так, что слёзы наворачиваются сами собой. Гребень скребёт кожу и цепляется за пряди.

Потом она заставляет наклониться и густо подводит брови сурьмой. Следом не жалеет пудры. Белый порошок, больше похожий на муку, щедро ложится на лицо, забивается в поры и стягивает кожу.

— Ну вот, теперь другое дело, — «матушка» довольно лыбится, уперев руки в боки. — Афанасий Порфирьевич будет доволен. Стой пока и жди, когда позовут. Попробуй только сесть и измять платье, — машет перед носом кулаком.

Смотрю исподлобья и выдавливаю улыбку:

— Как скажете, матушка.

«Матушка» довольно зыркает и уходит вместе с Марфой. Ключ щёлкает в замке, запирая дверь.

Я разом выдыхаю. Меня держат взаперти всё время, как я очнулась в этом теле. Чтобы хоть как-то ориентироваться, ставлю чёрточки угольком на стене за кроватью — каждое утро, когда просыпаюсь. Сегодня их было ровно десять.

Всё никак не могу привыкнуть, что всё это — реальность. Что та, прежняя жизнь — не сон.

Кажется, только вчера я жала педаль газа в пол. Новенький «Лексус» — подарок отца на двадцатипятилетие — ревёт мотором, как раненый зверь. Из динамиков хлещет басами так, что в груди вибрирует. Стрелка спидометра ползёт за сотню. Жизнь кажется вечной и невообразимо прекрасной…

А в следующее мгновение я лежу на продавленном тюфяке и сжимаю зубы от боли. В нищенской коморке, где кроме кровати да сундука под окном больше ничего нет.

Это я потом узнала, Марфуша отходила непокорную сиротку чем попадя по наказу «матушки» за неудачную попытку побега. Я ещё удивлялась — зачем им сдалась? Выгнали бы из дома — и дело с концом.

Но у матушки были на меня виды.

Дверь распахивается, и я разом выпрямляюсь. На пороге появляется Марфуша. Кривит в улыбке щербатый рот.

— Пора, Ксюша. Жених приехал.

Афанасий Пофирьевич оглядывает меня со всех сторон — медленно, с прищуром, будто кобылу на ярмарке выбирает.

Спасибо хоть в рот не лезет зубы проверять.

Сам он… жалкое зрелище. Плюгавый, рыхлый. Из лысины торчат три жалкие волосинки, и он всё время нервно протирает её платочком.

— Ну что, Ксюша, — тянет моё имя, смакуя, — пойдёшь ко мне в жёны?

Меня передёргивает. В горле поднимается тошнота, когда я вдыхаю запах гнилых зубов из его рта.

— Согласная она, согласная! — тут же встревает «матушка», захлёбываясь от услужливости. — От счастья язык проглотила.

— Ну так чего тянуть, — довольно кивает он. — Завтра свадебку и сыграем.

Он липкими пальцами треплет меня по щеке, словно собаку.

— У меня большой дом. Хозяйство. Будешь послушной — и я тебя не обижу. А ты место своё знай. И доброту мою помни. Всё же без приданого беру.

Смотрит на меня поросячьими глазками. А в глазах отчётливо вспыхивает похоть. Проводит языком по нижней губе, облизывается.

Ещё бы, молодая девчонка такому сморчку достаётся. Не задешево, конечно. Думаю, «матушка» прилично сторговала.

— Благодари благодетеля, Ксюша! — рявкает сбоку её голос.

— Жду не дождусь, Афанасий Порфирьевич, — выдавливаю из себя.

Тот довольно скалится. Опять тянет рученьки потрепать меня по щеке. Замечаю на его пальцах белый слой от пудры.

— Вы бы задаток оставили, — лилейным голоском говорит «матушка», — пряничками напоследок доченьку побалую. Платочек куплю в подарок.

— Так и норовите меня разорить, — усмехается Афанасий Порфирьевич, — но мне для моей голубушки ничего не жалко.

Достаёт из внутреннего кармана кошелёк и отсчитывает три купюры. Передаёт их в цепкие лапки «матушки».

— Благодарствую, Афанасий Порфирьевич.

— Привезёте мою голубушку завтра в полдень. Отдам остальное.

Тон Афанасия Порфирьевича сразу становится резким и деловым. Напоследок награждает меня многообещающим взглядом и выходит за порог.

— Платье снимай, — тут же щиплет Марфа за локоть.

— Не здесь же, — шиплю в ответ.

Выскальзываю следом за матушкой. Слышится её слащавый голос в конце коридора:

— Она девка покладистая. Ежели ерепениться будет — вы только кулак покажите.

— А для такого у меня плёточка есть. Я всю прислугу выучил, — слышится каркающий голос Афанасия Порфирьевича.

Переворачивается всё внутри. Это что за время такое… когда вот так… человека можно продать как скот. А ведь не факт, что этот Афанасий Порфирьевич брак узаконит. Скорее будет использовать как бесплатную прислугу и постельную грелку. И мне очень не хочется ею стать.

Я пробираюсь в свою каморку. Очень надеюсь, что достаточно показала свою покорность и меня не станут запирать. Я все лелею надежду сбежать. Но Марфуша караулит меня как Цербер, так что и шагу лишнего не сделать.

Сажусь на стул и складываю на коленях руки. Слышится топот «маменькиных» ног. Она заглядывает в комнату.

— Присмирела, никак? Пошла моя наука в прок. Я же говорила, что выбью из тебя дурь, глупая девчонка! Сколько я с тобой намучилась! Приютила сиротинушку. Не бросила. На ноги поставила. Сосватала. Будешь теперь как сыр в масле кататься, да помни, кому всем обязана!

Она смотрит на меня, ожидая ответа. Выдавливаю из себя, чтобы ее не бесить:

— Спасибо, матушка.

— То-то же! А сейчас воды наноси да нагрей. Помоешься как следует перед свадебкой.

Меня трясёт от её многозначительной улыбки. Но помыться идея хорошая. А ещё бы лучше в горячей ванне понежиться, с ароматной пеной. Но об этом приходится лишь мечтать.

Под присмотром Марфуши ношу воду из колодца, что рядом с домом. Дом двухэтажный, бревенчатый. Моё окно под самой крышей. Внизу — кухня и помывочная с большой лоханью. В другой половине дома живёт «матушка». Две свободные комнаты сдаёт внаём. Наверху — я и Марфуша. Она вроде прислуги-приживалки. И моего личного сторожа.

Когда лохань наполняется горячей водой, я запираюсь в помывочной. Стаскиваю с себя платье, потом бельё. Хмуро смотрю на свои тонкие бледные ноги и руки. На предплечьях — синяки. Марфуша любит демонстрировать свою власть. Живот впалый. Грудь небольшая, но высокая. Если бы не излишняя худоба, своим новым телом я была бы довольна. А вот лица не знала — лишь на ощупь. Если и было в доме зеркало, то в половине, где проживала «матушка». Мне такая роскошь не положена.