— Ещё немного, ещё чуть-чуть, — напеваю вполголоса, бросаясь через огород к забору.

Осталась ерунда – перелезть через забор и бежать.

Уже хватаюсь за верхнюю планку, когда за спиной раздаётся мужской голос:

— И куда это ты собралась, Ксения?

Сердце ухает вниз.

Медленно оборачиваюсь...

Я цепляюсь глазами за здоровенного мужика, который встречал нас у входа. Фуражка сдвинута набекрень, из-под неё хитро блестят глаза.

— Я… я… — заикаюсь, не зная, что сказать. Правду говорить себе дороже.

Хотя верёвка из простыней, свисающая из окна спальни, не оставляет никакого простора для фантазии.

— Бежать вздумала? — он хмыкает как-то совсем незлобно и даже не пытается меня хватать.

Я сильнее вцепляюсь в перекладину забора. Сердце стучит так, будто хочет выпрыгнуть из груди.

— Думаешь, не догоню? — продолжает он. — Мне потом за усердие Афанасий Порфирьевич полтину даст.

— Тебе полтина дороже человеческой жизни? — голос у меня срывается. — Меня же матушка… старику продала. Неужто у тебя своих детей нет? Неужели ты пожелал бы своей дочери такой судьбы?

— Вот дура-девка, — он смачно сплёвывает под ноги. — Будешь сыта да в тепле. А так куда пойдёшь? В батрачки? Или желтобилетницей?

— Это уж моё дело.

Я задираю ногу, подтягиваюсь на заборе и сигаю на другую сторону. Приземляюсь удачно и сразу срываюсь с места. Бегу со всех ног, прижимая узелок к груди.

За спиной раздаётся тяжёлый топот. Он догоняет. Я совсем не знаю этот город — могу только слепо нестись по пыльной дороге. Вокруг лепятся друг к другу невзрачные домишки.

Краем глаза замечаю узкий проулок и резко сворачиваю туда. По краям — густые кусты. Ныряю за один из них и замираю, стараясь даже не дышать. Шансов убежать почти нет. Остаётся только перехитрить.

Мужик топает мимо. Останавливается в конце проулка, прислушивается. Потом до меня доносится его голос:

— Не бойся. Я помочь хочу. Выходи. Не обижу.

Ага, нашёл дуру.

Он топчется на месте. Чувствует, что я где-то рядом, и не хочет упустить момент.

— Ксения, выходи, — уже мягче зовёт он. — Не глупи, девка. Куда ты пойдёшь? Тебя такую любой облапошит. Деньги-то хоть есть?

«Все тебе и скажи», — думаю я. — «А потом ты и мои последние гроши заберёшь, да ещё полтину с женишка стребуешь».

Я упорно молчу. Проходит несколько долгих, тягучих минут. Наконец сапоги грохочут мимо моих кустов и затихают за углом.

Я выжидаю ещё немного, потом осторожно выползаю из укрытия и тихо иду по обочине. Совсем стемнело. Это и радует, и пугает одновременно. Шастать одной по ночным улицам захолустного городишка девятнадцатого века — сомнительное удовольствие. Приличные женщины в такое время сидят дома. А те, кто выходит… как сказал мужик — желтобилетницы.

Я держусь в тени домов и размышляю, что делать дальше. В моём времени я бы просто добралась до вокзала и уехала первым же поездом. А здесь… наверное, должна быть почтовая станция.

Набираюсь смелости и спрашиваю дорогу у редких прохожих. Объясняют путанно, я едва понимаю половину, но всё-таки двигаюсь в нужном направлении по деревянной мостовой.

Почтовая станция оказывается на окраине города. Одноэтажное бревенчатое здание с высокой крышей и большими воротами во двор. Над крыльцом — вывеска с двуглавым орлом. Во дворе пахнет сеном, лошадьми и дёгтем.

Я немного теряюсь, но подхожу к окошку.

Цены кусаются. Моих медяков едва хватает на самое дешёвое место в дилижансе до следующей станции. Дилижанс должен подойти через пару часов.

Я отхожу в сторону, толкаюсь среди людей, прислушиваюсь к разговорам. Городок называется Сосновское. До Москвы триста вёрст, до Нижнего — двести. В большом городе работу найти проще, особенно если умеешь считать и писать. Но денег на Москву у меня катастрофически не хватает.

В узелке под пальцами зашуршала бумага. Меня словно кипятком обдало.

Что же в ней такого ценного, что Ксюша спрятала от чужих глаз?

Над входом висит фонарь. Я разворачиваю в его тусклом свете смятый лист. Глаза без труда разбирают слова, написанные аккуратным почерком: «Достопочтенный батюшка, князь Николай Петрович…»

«Достопочтенный батюшка, князь Николай Петрович…»

Я шумно сглатываю, впиваясь в письмо глазами.

«Хочу сообщить вам радостную весть. Нынче ночью, с Божьей помощью, я родила очаровательную девочку, вашу внучку. Назвала ее по имени своей покойной матушки – Ксенией. Очень надеюсь, что сей факт заставит вас смилостивиться над вашей бедной дочерью и не держать на нее зла за прежние прегрешения.

Знаю, батюшка, что прогневала я вас своим побегом и тайным венчанием. Но не было у меня иного пути. Сердце мое не лежало к тому жениху, что вы мне сосватали, – человек он был жестокий и нравом своим меня стращал. Посему и бежала я с тем, кого полюбила всем сердцем.

Алексей – человек добрый и честный. Не богат, правда, но это не порок. Он меня не обижает и трудится не покладая рук, чтобы прокормить семью.

Письмо это пишу тайком, пока Ксения спит, и отправлю с оказией, когда выпадет случай. Сама я слаба, батюшка, и боюсь, что Господь приберет меня раньше времени. Коли так случится, умоляю вас – не оставьте дитя без призрения. Сиротой расти тяжело, сами знаете.

Простите меня, батюшка, коли сможете. Простите и не поминайте лихом.

Ваша недостойная, но любящая дочь

Елизавета Николаевна Оболенская

Письмо дрогнуло в руке. Это что получается… мать Ксении, моя мама в этом мире – княжна Оболенская?

Все это в голове не укладывалось.

Я развязала узелок и стала копаться в своих пожитках, пока не выудила кулон на длинной цепочке. Золотой, потемневший от времени. Сам кулон круглый, размером с пятак, чуть приплюснутый. С лицевой стороны — затейливый узор из мелких цветов, а по краю едва заметная гравировка, которую я не смогла разобрать.

Нащупала пальцами крошечный замочек сбоку. Нажала. Крышечка со щелчком откинулась.

Внутри — портрет. Миниатюрный, с мелкую монетку. Я поднесла кулон поближе к свету, разглядывая.

Молодая женщина. Русые волосы уложены в замысловатую прическу, с локонами, спадающими на виски. Глаза большие, чуть грустные. Губы тронуты легкой улыбкой.

Елизавета Оболенская? Моя, вернее Ксюшина… мама? Красивая. Интересно, я похожа на нее хоть немного?

«Мама…» — мысленно произношу я и сама пугаюсь этого слова.

На обратной стороне письма — адрес: Москва, князю Николаю Петровичу Оболенскому.

Я долго сижу, глядя на письмо и кулон. У меня появился дедушка. Настоящий князь. И это одновременно пугает и даёт надежду.

Но здравый смысл быстро возвращается.

«Явлюсь к нему в этом потрёпанном платье, с узелком в руках и скажу: “Здравствуйте, я ваша внучка”? Меня даже на порог не пустят».

Я тяжело вздыхаю.

Никто не обещал, что будет легко. Но молчать и ничего не делать — это предательство по отношению к настоящей Ксюше. Думаю, этого она и хотела больше всего. Найти своего дедушку.

Я прячу письмо и кулон обратно в узелок и крепко завязываю концы.

— Ладно, — шепчу себе под нос. — Сначала нужно добраться до Москвы. А там посмотрим.

Вытаскиваю из узелка цветастое платье, которое мне дала «матушка». Яркое, в мелкий цветочек. На мой современный вкус — слишком кричащее, но здесь оно вполне может сойти за нарядное.

Народ на станции понемногу прибывает. Мужики и бабы с корзинами, какой-то чиновник с портфелем. В углу, на лавке, сидит худой парень в картузе и клюёт носом.

А в другом конце — семья.

Отец — крепкий мужик, по виду мещанин, при деньгах. Рядом две девки, на вид мои ровесницы. Одеты прилично. Судя по всему, небогатые, но и не нищие.

Подхожу, стараясь держаться уверенно, будто всю жизнь только тем и занималась, что торговала на станциях.