— Нет. Долгая история. Где Лиза? И Ванечка?

Прасковья помрачнела.

— Так нет больше Лизки.

У меня внутри всё оборвалось.

— Уехала?

Прасковья перекрестилась.

— Померла третьего дня. Кашель замучил, ночами не спала. А тут ещё лихорадка прицепилась. Дня три отлежала — и отдала богу душу.

— А Ванечка? Что с Ванькой?

— А кто ж его знает, — Прасковья пожала плечами. — Пока мать хворала — всё рядом сидел, глаз не сводил. А как померла — пропал. Говорят, в работный дом подался. Или в приют. Может, сбежал куда.

Я застыла. Перед глазами мелькнуло Ванечкино озорное лицо. Где же я теперь его найду? Если только дедушку о помощи попросить. У него связи имеются.

Дуняша осторожно тронула меня за рукав, привлекая внимание.

— Барышня… нам пора. Нельзя долго здесь оставаться.

— Да, конечно. Идем.

Я сунула корзинку с едой Прасковье.

— Если вдруг встретишь Ванечку, скажи, чтобы искал меня в доме Оболенских.

Прасковья только хлопнула глазами.

— Это у князя, что ли?

— Да.

Она недоверчиво оглядела меня с головы до ног, словно до сих пор не могла поверить, что перед ней и правда Ксюшка с Хитровки, а не какая-нибудь переодетая барыня.

— Скажу, коли увижу.

Я кивнула и быстро отвернулась.

Находиться здесь вдруг стало тяжело. Душно. Будто стены давили со всех сторон.

Лизы больше нет. Эта мысль никак не укладывалась в голове.

Еще совсем недавно она сидела на своей кровати, куталась в старую шаль и улыбалась мне. А теперь от неё остался только продавленный тюфяк.

И Ванечка… один.

Сердце болезненно сжалось.

Дуняша уже тянула меня к выходу, тревожно озираясь по сторонам.

— Пойдёмте, барышня. Не нравится мне тут.

Я молча кивнула.

Мы выбрались обратно во двор. Грязь липла к ботинкам, а сверху моросил мелкий холодный дождь.

— Давайте поспешим, барышня, — Дуняша крепче сжала мой локоть, будто боялась, что я могу передумать или сорваться обратно. — Вас ещё к обеду приодеть надо. Андрей Павлович в гости пожалует.

— Вот уж радость, — тихо произнесла я, больше себе под нос, чем ей.

Кусок в горло не лез.

Я всё думала о Лизе и Ванечке. Как он теперь там один? Голодный, перепуганный… Не обижает ли кто? И главное — как мне его теперь отыскать?

Я вяло ковырялась вилкой в тарелке и была даже рада, что на меня почти не обращали внимания. Дедушка вёл с графом какой-то деловой разговор. Они рассуждали о ценах на шерсть, о новом таможенном тарифе, о поставках тканей. Андрей Павлович, как оказалось, прекрасно разбирался в торговых делах с Англией и Францией.

— Шерсть опять подорожает, — негромко говорил Николай Петрович, разрезая ножом мясо. — Особенно хорошая мериносовая.

— Купцы придерживают товар, — спокойно отозвался Андрей Павлович. — Ждут новых контрактов от военного ведомства. К тому же англичане сейчас всё активнее лезут на рынок. Их фабрики работают быстрее наших.

— Быстрее — не значит лучше, — сухо заметил князь.

— Зато дешевле. А купец нынче первым делом на цену смотрит.

Я сидела молча, слушая вполуха.

Андрей Павлович расположился напротив меня. Тёмный сюртук сидел на нём безукоризненно, подчёркивая широкие плечи. Одной рукой он лениво касался гладковыбритого подбородка, и со стороны могло показаться, будто всё его внимание приковано исключительно к дедушке.

Но время от времени я ловила на себе тяжёлый взгляд серых глаз.

И почему-то каждый раз начинала на это злиться.

— Мне кажется, мы утомили нашей беседой Ксению Алексеевну, — наконец заметил граф. — Всё же разговоры о шерсти и поставках едва ли предназначены для женских ушей.

Я уже открыла рот, но дедушка меня опередил.

— Отнюдь, — он довольно усмехнулся. — Ксения в последние дни приятно удивляет меня своей любознательностью. Давеча присутствовала при разговоре с управляющим, задавала вполне толковые вопросы. Даже выразила желание посетить мануфактуры.

Граф чуть приподнял бровь.

— Вот как?

— Именно так, — подтвердила.

Андрей Павлович медленно отставил бокал.

— Что ж, похвально, что Ксения Алексеевна интересуется делами семьи. Однако фабрики, счета и производство — всё же не женское поприще.

— С чего это вы так решили? — тут же вскинулась я.

— С жизненного опыта, — невозмутимо ответил он. — У женщины иное предназначение. Дом, семья, воспитание детей, устройство приёмов, ведение салона. Хозяйственными делами должен заниматься мужчина.

Я почувствовала, как внутри медленно закипает раздражение.

— Хотите сказать, что женщины вовсе неспособны управлять делами?

— Я хочу сказать, — спокойно продолжил граф, — что для этого нужны знания, опыт и подготовка. Управление мануфактурой — это не выбор лент к платью.

Ах вот как.

Я бросила быстрый взгляд на дедушку, надеясь хотя бы на тень поддержки. Но Николай Петрович лишь посмеивался в кулак, явно находя нашу перепалку весьма занятной.

— И что же, по-вашему, входит в женское образование? — холодно спросила я. — Музыка, вышивание и умение вовремя улыбаться гостям?

— Для большинства барышень и этого вполне достаточно, — произнёс граф с той самой невозмутимой вежливостью, которая раздражала сильнее откровенной грубости. — Не думаю, что ваше воспитание выходило далеко за рамки рукоделия и чтения романов.

Я едва не задохнулась от возмущения.

— Так рассуждать может только человек, совершенно не понимающий женщин.

— Я вовсе не хотел вас оскорбить, Ксения Алексеевна.

И посмотрел на меня так снисходительно, словно я была неразумным ребёнком.

Несносный человек.

— Всё же я готов поддержать Андрея Павловича, — неожиданно заметил дедушка. — Женщина должна создавать в доме покой и уют. А остальное… чаще всего пустая блажь.

— Николай Петрович! — вспыхнула я. — Тогда вынуждена вас разочаровать. Потому что я всё ещё хочу увидеть наши мануфактуры.

Дедушка усмехнулся и поднял руку, словно успокаивая меня:

— Раз уж ты так любопытна, будут тебе мануфактуры. Когда-нибудь. А пока, молодые люди, отчего бы вам не прогуляться по саду? Погода сегодня на редкость хорошая.

Я едва не поперхнулась чаем.

Прогуляться?

С графом?

— Если Ксения Алексеевна не возражает, — спокойно произнёс Андрей Павлович.

Возражала. И ещё как.

Но отказаться прямо за столом значило бы показаться невоспитанной.

— Разумеется, — процедила я.

Спустя несколько минут мы уже шли по садовой аллее.

Дорожка была посыпана мелким гравием, который приятно похрустывал под ногами. После недавнего дождя воздух пах сырой землёй. Дуняша следовала за нами на почтительном расстоянии, старательно делая вид, будто её совершенно не интересует наш разговор.

Некоторое время мы шли молча.

— У Николая Петровича прекрасный сад, — наконец произнёс граф.

— Да.

— Вы уже освоились в доме?

— Вполне.

— Рад слышать.

Разговор выходил удивительно скучным.

Я уже начала подозревать, что граф способен рассуждать исключительно о погоде, мануфактурах и правилах приличия, как вдруг мы дошли до конца аллеи и повернули обратно.

И именно тогда Андрей Павлович неожиданно произнёс:

— Думаю, нам стоит сразу расставить точки над i, Ксения Алексеевна.

Я пристально посмотрела на графа.

Лицо у него было породистое, по-мужски красивое. Чёткие скулы, тёмные волосы, холодные серые глаза. Всё в нём казалось безупречным — словно картинка из дорогого журнала мод. Только вот что скрывалось под этой безукоризненной внешностью, понять было куда сложнее.

Поэтому его слова меня насторожили.

— Давайте, — осторожно произнесла я.

Мы медленно шли по аллее, и гравий тихо похрустывал под ногами.