— И никаких поцелуев в офисе, — добавила я, стараясь звучать твердо.

Он усмехнулся — но в этот раз усмешка была другой. Теплой. Почти человеческой.

— Никаких поцелуев в офисе.

— И никаких взглядов.

— Этого я не обещаю.

— Александр...

— Саша, — перебил он. — Меня зовут Саша. И после того, что только что произошло, ты точно не будешь называть меня Александром.

Саша. Имя прозвучало иначе, чем «Александр Захаров» из статей и совещаний. Ближе. Проще. Опаснее.

— Саша, — повторила я.

Что-то изменилось в его лице. Потеплело. Стало моложе.

— Иди домой, — сказал он тихо. — Уже поздно. Презентация завтра — тебе нужно выспаться.

— А ты?

— Я задержусь. Нужно подумать.

Я кивнула, собрала вещи, выключила компьютер. У выхода из кабинета обернулась.

Он стоял у окна — снова силуэт на фоне ночного города. Но другой. Не тот каменный, недоступный Александр Захаров, которого я увидела месяц назад в его гостиной. Человек, который только что позволил себе быть уязвимым — и не знал, что с этим делать.

— Саш?

Он поднял голову.

— Да?

— Спокойной ночи.

Долгая пауза. Потом — тихо, почти неслышно:

— Спокойной ночи, Ева.

Я вышла. И только в лифте позволила себе улыбнуться — широко, глупо, совершенно по-идиотски, прижав ладони к горящим щекам.

Он поцеловал меня. Саша Захаров поцеловал меня в пустом офисе на сорок втором этаже, и мир не рухнул, и небо не упало на землю, и ничего непоправимого не произошло.

Пока не произошло.

Но я думала об этом потом. Завтра. Когда-нибудь. Не сейчас.

Сейчас я просто улыбалась.

Ночь после поцелуя я не спала — но впервые за долгое время это была другая бессонница. Не та, что выедает изнутри тревогой и самобичеванием, а горячая, звенящая, полная воспоминаний, которые хотелось перебирать, как четки.

Его губы. Его руки. Его голос, когда он произнес мое имя. «Саша». Он попросил называть его Сашей — и это простое, домашнее имя изменило все. Не Александр Захаров из Forbes и рейтингов, не «руководитель» и «владелец», а Саша. Человек, который целовал меня в пустом офисе и признался, что не может перестать думать обо мне.

К четырем утра я сдалась бороться с собой и открыла ноутбук. Не чтобы гуглить его — этот период был пройден. Просто чтобы занять руки и голову чем-то, кроме воспоминаний о тепле его ладони на моей щеке.

Не получилось. Пальцы набирали буквы, а мысли оставались там — в полумраке офиса, в секунде между «скажите мне уйти» и «не уходите».

В конце концов я закрыла пустой документ и открыла папку, которую не трогала месяцами. Она называлась просто — «Мама».

Фотографии. Документы из больницы. Выписки, рецепты, результаты анализов, которые я зачем-то сохранила. И письма — десятки писем, которые мама отправляла мне на почту, когда я уехала учиться в Москву.

«Евочка, солнышко мое. Как ты там? Не забывай есть нормально — ты вечно пропускаешь обеды, когда увлекаешься чертежами. Купи себе теплые носки, в Москве такие холодные зимы. И не экономь на фруктах — организму нужны витамины, особенно зимой».

«Доченька, получила твою открытку. Повесила на холодильник, рядом с твоим рисунком из третьего класса — помнишь, тот дом с кривой крышей и огромным солнцем? Ты уже тогда хотела строить. Я горжусь тобой так, что иногда плачу от счастья. Не говори никому».

Я читала и плакала — тихо, беззвучно, так, как научилась за последний год. Слезы текли сами, и я не вытирала их, потому что никто не видел, и можно было не притворяться сильной.

Моя мама была учительницей начальных классов. Тридцать лет в одной школе, в маленьком городке под Волгоградом. Из тех учителей, которых дети обожают, а родители побаиваются, потому что она никогда не говорила того, что хотели услышать, — только то, что считала правдой.

Папа ушел, когда мне было десять. Просто собрал вещи однажды утром, пока я была в школе, и уехал. Я вернулась домой, а его ботинок у двери не было. И куртки на вешалке. И запаха его одеколона — дешевого, резкого, который я терпеть не могла, но к которому привыкла настолько, что его отсутствие казалось дырой в воздухе.

Мама сидела на кухне. Не плакала — просто сидела, сжав руки на коленях, и смотрела в окно. Когда я спросила, где папа, она посмотрела на меня долго, будто решала, сколько правды я выдержу в десять лет.

— Он уехал, — сказала она. — Не вернется.

— Почему?

— Потому что он слабый человек, Ева. Слабые люди убегают от проблем. Ты не такая. Запомни это.

Она вырастила меня одна. На учительскую зарплату, без помощи, без поддержки — ни алиментов, ни звонков, ни открыток на день рождения. Откладывала каждую копейку, отказывала себе во всем, чтобы я могла учиться, ходить в художественную школу, покупать альбомы и карандаши, которые стоили больше, чем она могла себе позволить.

«Ты талантливая, — говорила она, разглядывая мои рисунки зданий, которые я придумывала в тринадцать лет. — Ты заслуживаешь лучшего. Не такой жизни, как у меня. Большего. И ты получишь это большее — потому что ты не слабая».

Я поступила в МАРХИ — лучший архитектурный университет страны. Конкурс был безумным, и я готовилась полтора года, засыпая над чертежами. Когда пришло письмо о зачислении, мама плакала — единственный раз, когда я видела ее слезы после ухода отца. Продала старую машину, чтобы оплатить мне первый год.

«Потом отработаешь, — смеялась она. — Построишь мне дом. С большими окнами и верандой. Я буду сидеть там по вечерам и хвастаться соседям, что это моя дочь построила».

Я обещала. Рисовала этот дом в блокнотах — менялись фасады, планировки, материалы, но большие окна и веранда оставались всегда.

Не успела.

Диагноз поставили за полгода до ее смерти. Рак поджелудочной. Четвертая стадия. Неоперабельный.

Она позвонила вечером — голос странно спокойный, будто сообщала о прогнозе погоды.

«Евочка, не волнуйся. Просто хотела предупредить, чтобы ты не узнала от кого-то другого. Врачи говорят, что есть варианты. Будем лечиться».

Я прилетела на следующий день. Увидела ее — похудевшую, с желтоватой кожей, но все еще с прямой спиной и тем взглядом, который заставлял тридцать первоклашек одновременно замолчать.

— Почему ты не сказала раньше? — спросила я, и голос не слушался. — Ты же ходила к врачу в январе, почему...

— Потому что в январе они сказали, что это гастрит. А я поверила, потому что хотела поверить. — она посмотрела на меня без жалости к себе. — Не делай такое лицо, Ева. Я не умираю прямо сейчас.

Но она умирала. Медленно, по сантиметру, каждый день — и мы обе это знали, хотя ни одна не произносила вслух.

Шесть месяцев я разрывалась между Москвой и Волгоградом. Учеба, подработки, ночные поезда — плацкарт, верхняя полка, чтобы сэкономить две тысячи. Клиники, врачи, экспериментальное лечение в частном центре, которое стоило как моя годовая аренда.

Я взяла кредит. Потом еще один. Потом заняла у Леры — все, что у нее было. Потом у куратора в университете, который молча перевел деньги и сказал «отдашь, когда сможешь».

Это не помогло. Ничего не помогло.

Мама умерла в мае, за неделю до моего дня рождения. Я сидела рядом с ней, держала за руку — сухую, горячую, невесомую. Аппарат рядом с кроватью пищал ровно и монотонно.

— Живи, — сказала она. Голос был тихий, но твердый — голос учительницы, которая привыкла, что ее слушают. — Обещай мне, Ева. Живи полной жизнью. Люби. Не бойся. Не будь как я — не прячься за работой от одиночества.

— Ты не пряталась...

— Пряталась. Двадцать лет пряталась. — она улыбнулась — слабо, но этой улыбкой. — Не повторяй моих ошибок. Обещай.

— Обещаю, мам.

Она закрыла глаза. Я думала — уснула. Сидела рядом, держала ее руку, смотрела, как за окном светает.

Утром пришла медсестра, проверила пульс и посмотрела на меня так, как смотрят люди, которые видят это каждый день и все равно не привыкли.