— Мне очень жаль, — сказала она.
Мамина рука в моей была холодной.
Я закрыла ноутбук и уронила его на одеяло. За окном небо серело — рассвет в конце мая, длинные дни, белые ночи, которых в Москве не бывает, но которые все равно чудятся.
Часы показывали пять утра. Через четыре часа — презентация для инвесторов. Моя часть, мой проект, мой шанс доказать, что я здесь не случайно.
Нужно было поспать. Хотя бы два часа.
Но телефон на тумбочке завибрировал, и сердце подпрыгнуло — рефлекс, который я не контролировала.
Сообщение с незнакомого номера:
«Тоже не спишь?»
Я знала, кто это. Знала так же точно, как узнавала его шаги в коридоре.
«Откуда у тебя мой номер?»
«Личное дело. Я владелец компании — у меня доступ к кадровым документам»
«Это нарушение конфиденциальности и трудового кодекса»
«Подашь на меня в суд?»
Я улыбнулась — в пустую комнату, в предрассветные сумерки, прижимая телефон к груди.
«Может, и подам. Зависит от того, зачем ты пишешь в пять утра»
«Хотел убедиться, что ты в порядке. После вчерашнего»
«В порядке. Просто не спится»
«Почему?»
Я задумалась. Можно было ответить коротко — «волнуюсь из-за презентации» или «выпила слишком много кофе». Безопасно, нейтрально, в рамках правил.
«Думала о маме. О прошлом. О том, как странно устроена жизнь — одних людей забираешь, других подбрасывает в самый неожиданный момент»
Долгая пауза. Точки набора текста появлялись и исчезали трижды.
«Хочешь рассказать?»
«Тебе правда интересно? Или ты спрашиваешь из вежливости?»
«Ева. Я пишу тебе в пять утра. Вежливость закончилась примерно в тот момент, когда я достал твой номер из кадровой базы»
Я перечитала это дважды, фыркнула и начала печатать.
«Моя мама умерла год назад. Рак. Я не успела ничего — не построила ей дом, который обещала, не показала, что все ее жертвы были не напрасны. Она продала машину, чтобы я училась, а я даже не смогла оплатить ей нормальную палату. Последние три месяца она лежала в коридоре областной больницы, потому что мест не было, а на частную клинику у нас не хватало»
Я остановилась. Перечитала. Подумала — не слишком ли много для человека, которого я знаю считанные недели.
Отправила.
«Мне жаль. Это не пустые слова — я знаю, как они звучат, и все равно говорю, потому что ничего другого нет»
«Спасибо. Только не надо жалости — я от нее задыхаюсь»
«Это не жалость»
«А что?»
«Понимание. У меня тоже есть вещи, которые не успел сказать. Люди, перед которыми не успел»
«Елене?»
Долгая пауза. Я уже решила, что перешла черту, — но потом экран загорелся.
«Да»
«Расскажешь?»
«Не сегодня. Когда-нибудь»
Это «когда-нибудь» подразумевало будущее. Общее будущее, в котором мы будем разговаривать, делиться, узнавать друг друга. Это было больше, чем обещание — это было допущение. Он допускал, что «когда-нибудь» наступит.
«Хорошо. Жду»
«А сейчас — ложись спать. Через четыре часа презентация, и я хочу, чтобы ты была в форме. Это не просьба — это профессиональная рекомендация»
«С каких пор ты даешь мне профессиональные рекомендации в пять утра в личных сообщениях?»
«С тех пор, как нарушил все собственные правила. Одним нарушением больше — уже не принципиально»
Я засмеялась — тихо, в подушку, чтобы не разбудить соседей за тонкой стеной.
«Спокойной ночи, Саша»
«Спокойной ночи, Ева»
Я отложила телефон и закрыла глаза. И впервые за долгие месяцы — уснула быстро, легко, без кошмаров.
Глава 8. Его демоны
Презентация прошла хорошо. Даже отлично, если верить Ольге, которая после совещания поймала меня в коридоре и сказала: «Инвесторы в восторге от крыши. Ты молодец».
Он присутствовал на презентации — сидел в дальнем конце стола, листал что-то на планшете, задал два вопроса (не мне — проект-менеджеру) и ушел первым, не задержавшись ни на секунду. Ни одного взгляда в мою сторону. Ни одного.
Но вечером пришло сообщение:
«Крыша — лучшее, что я видел за последний год в этом бюро. Свет вечерний доработала идеально»
Я перечитала трижды, улыбаясь, как дурочка.
«Спасибо. Это значит много — от человека, который закончил МАРХИ с красным дипломом»
«Ты и это нашла?»
«Я гуглила тебя, помнишь? Биография — открытый источник»
«И что еще ты нашла в открытых источниках?»
«Что ты из Ростова. Что твой отец был инженером. Что ты работал архитектором три года, прежде чем уйти в бизнес. Что ты женился в восемнадцать»
Пауза.
«В восемнадцать. Да. Все говорили, что мы были сумасшедшие»
«Были?»
«Абсолютно. Нам было по восемнадцать, у нас не было ничего — ни денег, ни квартиры, ни понимания, что такое взрослая жизнь. Только уверенность, что мы будем вместе всегда. И через год — Максим»
«И вы были вместе»
«Двадцать лет. Да»
Я не знала, что ответить. Двадцать лет — больше, чем вся моя сознательная жизнь. Двадцать лет с одним человеком, а потом — пустота. Семь лет пустоты.
«Почему ты стал архитектором?» — спросила я, меняя тему, потому что чувствовала, что к Елене он еще не готов вернуться.
«Хотел создавать. Не просто зарабатывать — а оставлять след. Здание стоит сто лет, двести. Люди живут в нем, работают, влюбляются, растят детей. Архитектор создает пространство для чужих жизней. Мне казалось, что это важнее всего остального»
«Но ты ушел»
«Мой отец умер, когда Максиму было три. Инфаркт, на работе — он проектировал мост в Ростовской области и не рассчитал собственное сердце. Ирония, да? Инженер, который не заметил, что его собственная конструкция дает трещину»
Я читала и чувствовала, как внутри что-то сжимается — не жалость, нет, он бы этого не захотел. Что-то другое. Узнавание. Отражение.
«После его смерти нужно было содержать мать, Елену, Максима. Архитектура приносила копейки — особенно в девяностых. Я начал брать строительные подряды, потом перешел в девелопмент. Деньги пошли. Но рисовать я перестал»
«Совсем?»
«Совсем. Двадцать лет не брал в руки карандаш. Кульман в моем кабинете — декорация. Ольга поставила, сказала, что это напоминание о том, кем я был»
«Ольга мудрая женщина»
«Не говори ей — она и так это знает»
Я улыбнулась и написала то, что думала:
«Ты еще можешь вернуться к архитектуре. Сорок пять — это не конец»
«Фрэнк Ллойд Райт создал Фоллингуотер в шестьдесят семь. Ты это хочешь сказать?»
«Именно»
«Ты сравниваешь меня с Райтом?»
«А что, нельзя? Может, тебе только нужен правильный водопад»
Смайлик — первый за все время нашей переписки. Желтая рожица с улыбкой, нелепая и совершенно не вяжущаяся с образом Александра Захарова из Forbes.
Я засмеялась вслух — и тут же зажала рот рукой, потому что часы показывали половину второго ночи.
«Ты забавная, Ева. Я отвык от забавных людей»
«Это потому что ты окружил себя людьми в костюмах, которые боятся пошутить в твоем присутствии»
«Ты тоже носишь костюм на работе»
«Блузку и юбку. Это другое»
«Принципиально другое?»
«Абсолютно. Спроси любую женщину»
Так начались наши ночные разговоры. Не каждую ночь — иногда он не писал, и я заставляла себя не проверять телефон каждые тридцать секунд. Иногда писал первой я — и ждала ответа, считая минуты, как подросток после первого свидания.
На работе ничего не изменилось. Мы по-прежнему держали дистанцию, по-прежнему не разговаривали сверх необходимого, по-прежнему делали вид, что между нами — стерильная пустота. Но в этой пустоте теперь было что-то — невидимая нить, которая натягивалась каждый раз, когда мы оказывались в одной комнате.
Через неделю он написал то, чего я не ожидала:
«Ты не спрашиваешь о Елене»
«Жду, когда ты будешь готов»
«Может, я никогда не буду готов»
«Тогда я не буду спрашивать. Это твоя история, Саша. Ты расскажешь ее, когда захочешь — или не расскажешь никогда. Я не собираюсь требовать от тебя то, что ты не можешь дать»
