Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела — или мне казалось, что чувствую. Видела каждую морщинку у глаз, каждый седой волосок на висках, шрам на скуле, который вблизи оказался длиннее, чем я думала.

Руки дрожали, и я сцепила пальцы за спиной, чтобы он не заметил.

— Послушайте, — сказала я, собирая остатки самообладания в кулак. — Я не знаю, что вы хотите от меня услышать. Да, я рассталась с вашим сыном. Да, я устроилась в вашу компанию. Да, на том ужине было неловко. Но это все. Я здесь, чтобы работать. Точка.

— А если я скажу, что не верю вам?

— Тогда это ваша проблема, не моя.

Тишина. Плотная, звенящая.

Потом он рассмеялся. Негромко, низко, хрипло — смехом человека, которого давно не удивляли и который вдруг обнаружил, что удивлен.

— Вы дерзкая, — сказал он, и сквозь официальный тон проступило что-то похожее на уважение.

— Я честная.

— Это не одно и то же.

— Иногда — одно.

Он смотрел на меня еще несколько секунд — и я видела, как что-то в нем борется: контроль против чего-то живого, правила против того, что правилам не подчиняется.

Контроль победил. Он отступил на два шага, восстанавливая дистанцию — профессиональную, безопасную, ту, за которой можно дышать.

— Хорошо, — сказал он, и его голос снова стал ровным, деловым. — Примем вашу версию. Вы здесь ради карьеры. Между нами ничего нет и не будет. Мы — коллеги. Руководитель и сотрудник.

— Да.

— Тогда правила простые. — он вернулся к окну и снова стал силуэтом на фоне догорающего заката. — На работе — исключительно профессиональные отношения. Никаких личных разговоров. Никаких намеков на знакомство за пределами офиса. Никаких... — он помедлил, подбирая слово, — взглядов.

— Взглядов?

— Вы знаете, о чем я.

Я знала. Слишком хорошо знала.

— Хорошо.

— И еще одно. Максим не знает, что вы здесь работаете. Я не вижу смысла ему сообщать.

— Я тоже.

— Отлично. — он кивнул на дверь. — Можете идти.

Я развернулась и пошла к выходу. Уже взялась за дверную ручку — холодный металл под пальцами, — когда услышала:

— Ева.

Мое имя. Он произнес его иначе, чем «вы» и «ваш» и «сотрудник». Произнес так, что у меня сбилось дыхание.

Я обернулась.

Он стоял у окна и смотрел на меня — и в его глазах было все то, что он только что запретил. Все, что он пытался спрятать за правилами и дистанцией. Что-то голодное, темное, живое, от чего хотелось одновременно бежать и остаться.

— Ничего, — сказал он. — Хорошей работы.

Я вышла.

В лифте прислонилась к стене и закрыла глаза.

Правила. Он установил правила. Профессиональные отношения, никаких личных разговоров, никаких взглядов. Все четко, все разложено по полочкам.

Тогда почему мне казалось, что мы только что договорились о чем-то совершенно другом?

Следующие две недели я жила по его правилам.

Работала. Не поднимала глаз, когда он входил в офис. Не задерживалась в коридорах, где могла его встретить. Была идеальным сотрудником — компетентным, исполнительным, невидимым.

Это было адом. Не потому, что правила давались тяжело, — к дисциплине я привыкла, три года на стипендию и подработки приучают к самоконтролю. Адом это было потому, что он нарушал собственные правила. Каждый день. Методично. Будто проверяя, сколько я выдержу.

То остановится у моего стола «случайно» — проходя мимо, задержит взгляд на экране, где открыт мой проект, задержит на секунду дольше, чем нужно, и пойдет дальше. То появится на совещании по «Сокольникам», где его присутствие совершенно не требовалось — Ольга сама удивленно подняла брови, — и просидит в углу весь час, не произнеся ни слова, но и не сводя глаз с моей презентации. То окажется в столовой за соседним столиком — с чашкой кофе и газетой, которую, я готова была поклясться, он не читал.

Он не говорил со мной. Ни слова сверх необходимого. Но он был везде — как тень, как фоновый шум, от которого невозможно отгородиться берушами.

И смотрел. Теми самыми взглядами, которые сам же запретил.

— Он тебя преследует, — констатировала Лера через FaceTime. Она лежала на диване в той самой розовой пижаме, жевала виноград и выглядела одновременно возмущенной и заинтригованной.

— Он не преследует. Он... контролирует рабочий процесс.

— Ева, мужчина, который выходит из лифта при виде тебя, а потом приходит на совещания, где ему делать нечего, — это не контроль рабочего процесса. Это сталкинг в дорогом костюме.

— Это не сталкинг. Он мой начальник. Он имеет право находиться в собственном офисе.

— Он установил правила, которые сам нарушает. — Лера ткнула виноградиной в экран. — Знаешь, как это называется в здоровых отношениях?

— У нас нет отношений.

— Вот именно! У вас нет отношений — но он ведет себя как мужик, у которого они есть. И при этом запрещает тебе то же самое. Это двойные стандарты, Ев.

Я промолчала, потому что она была права. Конечно, была.

Последние недели я существовала в каком-то странном пространстве между собранностью и срывом. Днем — проекты, чертежи, коллеги, кофе. Ночью — его глаза, его голос, секундное касание его ладоней, когда мы столкнулись в коридоре. Я прокручивала эту секунду снова и снова, как застрявшую пластинку, — и понимала, что это ненормально, и не могла остановиться.

— Что мне делать? — спросила я наконец.

— Уволиться.

— Кроме этого.

— Поговорить с ним.

— Мы уже разговаривали. Он установил правила.

— Которые сам же нарушает. — Лера села, отложив виноград, и посмотрела в камеру серьезно. — Значит, правила не работают. Значит, нужны новые. Или честный разговор о том, что между вами происходит.

— Между нами ничего не происходит.

— Ева. Ты не спишь нормально уже месяц. Ты похудела. Ты работаешь по двенадцать часов в день, и я не уверена, что это только ради карьеры. — она помолчала. — Я не говорю, что нужно бросаться ему на шею. Я говорю, что так жить нельзя. Ни тебе, ни ему.

— Ты так говоришь, будто знаешь его.

— Я знаю тебя. И знаю, что ты умеешь игнорировать людей, которые тебе безразличны. Ты три года игнорировала Игоря после расставания — он тебе писал, ты не отвечала, и это тебя не мучило. А здесь...

— Здесь другое.

— Вот именно.

Она была права. И от этого было не легче, а тяжелее — потому что «другое» не имело решения. Не в нашей ситуации.

Четверг. Восемь вечера.

Офис был пуст — даже уборщица уже прошла со своей тележкой и ушла. Я осталась одна, доделывая презентацию для завтрашнего совещания, на котором Ольга планировала показать наши наработки по «Сокольникам» внешним инвесторам.

Моя часть — интерьеры общих зон — была почти готова. Оставалось доработать визуализацию зоны отдыха на крыше: добавить вечернее освещение, скорректировать текстуры, прописать спецификацию материалов. Рутинная работа, не требующая вдохновения — только терпения и внимания.

Шаги в коридоре.

Я узнала бы их где угодно — даже в толпе, даже сквозь шум, даже во сне.

Подняла голову. Он стоял в дверях открытого пространства — пиджак снят, рукава рубашки закатаны, галстук ослаблен, волосы слегка растрепаны, будто он несколько раз провел по ним рукой. Усталый. И все равно такой, от которого у меня перехватывало дыхание, хотя я запретила себе это чувствовать.

— Поздно работаете, — сказал он, не двигаясь с места.

— Презентация на завтра. Инвесторы.

— Она может подождать до утра.

— Не может. Ольга хочет финальную версию к девяти, а мне еще нужно доработать освещение на крыше. Вечерний свет выглядит плоским, я пробовала разные режимы, но...

Я осеклась, поймав себя на том, что говорю о работе с ним так, будто он — коллега, а не человек, от которого я должна держаться на расстоянии вытянутой руки.

Он усмехнулся — едва заметно, одним уголком рта.

— Упрямая.

— Вы тоже здесь в восемь вечера. Кто из нас упрямее?