«Саш?»

«Да?»

«Это было лучшее первое свидание в моей жизни. Хотя и единственное настоящее, если не считать Максима. Но с ним я даже не помню, что ела»

«С тобой я тоже не помню. Но тирамису был неплохой»

«Спокойной ночи»

«Спокойной ночи, Ева»

Две недели мы жили в параллельных мирах.

Днем — работа. «Вектор», проекты, совещания. Теперь, когда я официально перешла под руководство Ольги, формальных поводов для пересечения с Сашей стало меньше. Мы виделись на общих совещаниях, в коридорах, в столовой — и вели себя безупречно. Коллеги, кажется, ничего не замечали. Артем перестал задавать вопросы о «странном поведении шефа».

Вечерами — мы. Два свидания за эти две недели — оба в местах, где нас не знали. Маленький грузинский ресторан на Таганке, где он заказывал хинкали руками и смеялся, когда сок брызгал на рубашку. Прогулка по набережной в дождь, под одним зонтом, который он держал так, чтобы я оставалась сухой, а сам промок до нитки.

Мы не торопились. Не спали вместе, не обсуждали будущее, не строили планов. Просто были рядом — учились друг другу, привыкали к присутствию другого человека в пространстве, которое каждый из нас привык занимать в одиночку.

Ночами — переписки, которые становились длиннее и откровеннее. Он рассказывал о бизнесе — не гламурную версию из Forbes, а изнанку: первые годы, когда не мог заплатить подрядчикам и занимал у бандитов под безумные проценты. Как его обманул партнер на втором крупном проекте и он чуть не потерял все. Как работал без выходных три года подряд — буквально, без единого выходного — и в какой-то момент перестал узнавать собственного сына при встрече.

Я рассказывала о конкурсе. «Пространство исцеления» захватило меня целиком — я работала над проектом по вечерам и в выходные, покрывая эскизами каждый свободный клочок бумаги. Паллиативный центр — одноэтажный, с внутренним садом, с комнатами, выходящими на веранду, с огромными окнами, через которые видно небо. Мамин дом, который я не успела построить для нее — перевоплощенный в пространство, где другие люди смогут провести последние дни не в коридоре с люминесцентными лампами, а в тишине, свете и красоте.

Саша смотрел мои эскизы — я присылала фотографии — и комментировал как профессионал: жестко, точно, без скидок на чувства. «Восточное крыло перегружено. Убери одну несущую и замени на колонну — получишь больше света и пространства». «Сад хорош, но продумай дренаж. В московском климате без него — болото к ноябрю». «Веранда — лучшее, что я видел за последние десять лет. Не трогай ее. Вообще».

Это было странно — получать профессиональные советы от человека, который целовал тебя вчера вечером. Но именно эта странность делала нас настоящими.

А потом позвонил Максим.

Не Саше — мне.

Я увидела его имя на экране и замерла, сидя на полу своей квартиры в окружении разбросанных эскизов. Семь вечера, вторник. За окном — дождь.

Мы не разговаривали с того дня в кофейне, когда я сказала ему, что не люблю. Три месяца тишины. Я думала, что он вычеркнул меня из жизни — и имел на это полное право.

Палец завис над кнопкой «ответить». Потом нажал.

— Алло.

— Привет, Ева. — его голос звучал иначе, чем я помнила. Сдержаннее. Взрослее. — Есть минута?

— Да. Что случилось?

— Ничего не случилось. Я просто... — пауза, — хотел спросить кое-что. Мы можем встретиться?

— Зачем?

— Поговорить. Не по телефону.

Ладони вспотели. Сердце перешло на бег.

— О чем?

— Об отце.

Мир стал тише. Дождь за окном, тиканье часов на стене, гудение холодильника — все провалилось в вату.

— Что с ним?

— С ним все в порядке. Даже слишком в порядке. Вот об этом и хочу поговорить. — Максим помолчал. — Ева, мы можем встретиться или нет?

— Когда?

— Завтра. Вечером. Я пришлю адрес.

Он отключился, не дожидаясь ответа. Привычка, которую, видимо, унаследовал от отца — оба разговаривали по телефону так, будто каждая минута стоила тысячу долларов.

Я сидела на полу, зажав телефон в руках, и думала только одно: он знает. Или подозревает. Или кто-то сказал ему. Или он сам заметил — изменения в отце, которые невозможно скрыть, когда человек, семь лет ходивший мертвым, вдруг начинает жить.

Я набрала Сашу.

— Максим мне звонил, — сказала я без предисловий.

— Когда?

— Только что. Хочет встретиться. Говорит — «поговорить об отце».

Тишина в трубке — долгая, тяжелая.

— Что ты ему сказала?

— Согласилась. А что мне оставалось? Отказать — значит подтвердить, что мне есть что скрывать.

— Ева, подожди. Может, лучше я сначала...

— Нет. — я сказала это твердо, удивив саму себя. — Если он знает или подозревает — он имеет право услышать правду. И не только от тебя.

— Ты хочешь ему рассказать?

— Я хочу не врать. Это разные вещи.

Он молчал так долго, что я проверила — не оборвалась ли связь.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но будь осторожна. Максим... он похож на мать. Мягкий снаружи, но внутри — сталь. Если он решит, что ты его предала...

— Я не предавала его.

— Я знаю. Но он может увидеть это иначе.

Кафе на Чистых Прудах. Стеклянные стены, светлая мебель, молодые люди с ноутбуками — место, подходящее для легкого разговора, а не для того, что предстояло нам.

Максим ждал за угловым столиком. Он изменился за три месяца — или мне так казалось. Лицо стало жестче, скулы обозначились резче. Одет проще, чем я привыкла — джинсы, свитер, никаких часов за стоимость моей годовой аренды.

Или другие часы — я не присматривалась.

— Привет, — сказал он, когда я села напротив.

— Привет, Макс.

Молчание. Официант принес меню, мы оба заказали кофе, снова замолчали. Я ждала, что он начнет первым — это был его звонок, его инициатива.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он наконец. Не комплимент — констатация.

— Спасибо. Ты тоже.

— Вру лучше, чем раньше?

Укол. Тонкий, точный. Я выдержала.

— Зачем ты хотел встретиться?

— Отец изменился.

Он сказал это ровно, без интонации, глядя мне в глаза.

— В каком смысле?

— Во всех. Он звонит мне чаще. На прошлой неделе предложил вместе сходить на выставку — впервые за семь лет. Улыбается, когда думает, что никто не видит. Стал меньше работать — Маргарита чуть не упала, когда он ушел из офиса в шесть вечера в четверг.

Я молчала, не зная, куда ведет этот разговор — к обвинению или к вопросу.

— И я подумал, — продолжил Максим, — что есть только одна причина, по которой мужчина, семь лет живущий как робот, вдруг начинает вести себя как человек.

Пауза. Он отпил кофе, не сводя с меня глаз.

— Женщина.

— Макс...

— Я не закончил. — его голос был спокойным, но под спокойствием я слышала напряжение — натянутую струну, готовую лопнуть. — Я бы не придал значения, но потом я кое-что вспомнил. Мы ужинали две недели назад, и он спросил, как у меня дела на личном фронте. Он никогда — слышишь, никогда — не спрашивал меня об этом. А тут вдруг заинтересовался. И я подумал: он спрашивает не из любопытства. Он сравнивает. Примеряет на себя.

Я сжала чашку обеими руками, чувствуя, как фарфор обжигает ладони.

— А потом, — Максим наклонился ближе, понизив голос, — я узнал, что ты работаешь в «Векторе».

Земля ушла из-под ног.

— Откуда?

— Подруга из HR. Она не знала, что мы были вместе, — просто упомянула в разговоре, что в бюро пришла классная стажерка из МАРХИ. Ева Озерова. — он откинулся на спинке стула. — Совпадение, да?

— Макс, я могу объяснить...

— Можешь. Но сначала я хочу спросить прямо, и я хочу честный ответ. — его глаза — карие, теплые, материнские — смотрели на меня без тепла. — Ты встречаешься с моим отцом?

Молчание. Длинное, как жизнь.

Я могла соврать. Сказать «нет», сказать «мы просто коллеги», сказать что угодно, чтобы выиграть время, защитить Сашу, защитить себя. Три месяца назад я бы так и сделала — потому что ложь казалась добрее правды.