— Откуда ты знаешь?

— Потому что знаю тебя пятнадцать лет, Ева. Когда ты влюблена — ты становишься невменяемой. Глаза горят, руки трясутся, ты не можешь есть и несешь чушь. А сейчас ты рассказываешь о нем тем же голосом, каким заказываешь кофе.

Я промолчала. Она была права, разумеется. Но признать это значило признать, что я использую хорошего человека как костыль для своей сломанной психики. А я была не готова.

Два месяца отношений.

Максим представил меня друзьям — золотая молодежь, дети бизнесменов и чиновников, с которыми у меня не было ничего общего. Я улыбалась, пила просекко и чувствовала себя актрисой в чужом спектакле.

Мы целовались — часто, подолгу. Он хотел большего. Я говорила «не сейчас».

— Я подожду, — отвечал он каждый раз. — Сколько нужно.

По вечерам, когда он уезжал, я лежала без сна и пыталась понять, почему рядом с человеком, который делает все правильно, мне так невыносимо пусто.

А потом случился тот ужин.

День рождения Максима. Двадцать шесть лет. Семейный праздник, на который он впервые пригласил девушку.

— Это важно для меня, — сказал он. — Хочу, чтобы ты познакомилась с отцом.

Я прогуглила его тем вечером — мельком, без особого интереса. Александр Захаров. Строительный магнат. Вдовец. Редко появляется на публике.

Фотографии в интернете были официальными, корпоративными. Мужчина в костюме за столом переговоров. Мужчина на открытии какого-то объекта. Мужчина с отсутствующим взглядом на благотворительном вечере. Ничего особенного. Так мне показалось.

Я надела черное платье — единственное приличное, которое у меня было. Провела час с плойкой, пытаясь уложить непослушные волосы. Накрасилась — чуть ярче, чем обычно. Хотела произвести впечатление — не на конкретного человека, а на семью Максима, на людей, которые должны были принять меня.

В такси я репетировала ответы на возможные вопросы. «Чем занимаетесь?» — «Учусь на архитектора». «Как познакомились?» — «В кофейне, представляете?» «Какие планы?» — «Закончить магистратуру, начать работать». Все просто, все понятно.

А потом лифт остановился на двадцать пятом этаже, двери открылись, и Максим повел меня через холл, через гостиную размером с мою квартиру — к человеку у окна.

Дальше вы знаете.

Я вернулась в настоящее — в свою однушку на Выхино, с обшарпанными стенами и видом на парковку. Потолок, на который я пялилась последний час, не дал никаких ответов.

Часы показывали три ночи. Нужно было вставать через четыре часа — пары в девять, потом работа в кафе до вечера. Но я не могла спать.

Телефон снова завибрировал. Лера, конечно.

«Ева. Не в Максима — это КАК? Там был кто-то еще? ОТВЕЧАЙ НЕМЕДЛЕННО»

«Его отец»

«Что?»

«Его отец, Лер. Александр Захаров. Ему сорок пять. И когда он на меня посмотрел...»

Я не закончила. Не знала, как объяснить словами то, что не имело слов.

Телефон зазвонил.

— Ева, — голос Леры звучал так, будто ей только что сообщили о падении метеорита. — Пожалуйста, скажи, что ты пошутила.

— Я хотела бы.

— Он же... старый!

— Ему сорок пять.

— Это отец твоего парня!

— Я знаю!

Я слышала, как она дышит в трубку — тяжело, взволнованно. Наверняка сидит на кухне в той ужасной розовой пижаме, которую носит уже лет пять, и наматывает на палец прядь волос, как делает всегда, когда нервничает.

— Что ты собираешься делать? — наконец спросила она.

— Расстаться с Максимом.

— Из-за его отца?

— Нет. — я села в кровати, прижав колени к груди. — Не из-за него. Потому что я никогда не любила Максима, Лер. И оставаться с ним нечестно.

— А... отец?

— Ничего не будет. Я видела его один раз в жизни. Мы едва обменялись парой слов. Это просто... — я сглотнула, — просто химия. Это пройдет.

— Уверена?

— Уверена.

Лера вздохнула.

— Ладно. Когда ты с ним поговоришь?

— С кем?

— С Максимом, дурочка. Когда расстанешься?

Я посмотрела на телефон. Сообщение от Максима: «Скучаю. Вчера было идеально. Ты идеальная».

— На этой неделе.

— Только не говори, что из-за его отца.

— Разумеется.

— И... Ева?

— Да?

— Держись от Захарова-старшего подальше. Ты влюбчивая, когда тебе плохо. Помнишь Игоря? Ты за него тоже ухватилась, когда отец ушел. Это паттерн, Ев. Не повторяй его.

Я не ответила. Может, она была права — и это был просто еще один побег от одиночества. А может, нет.

— Ладно, Лер. Спасибо.

— Звони, если что. Я серьезно.

— Обязательно.

Я отключилась.

За окном начинало светать. Москва просыпалась — сонная, равнодушная, не знающая и не желающая знать, что в маленькой квартире на окраине двадцатичетырехлетняя девушка только что приняла решение, которое казалось ей единственно верным.

Расстаться с Максимом и никогда больше не видеть его отца.

Просто и ясно.

Как могло быть иначе?

Мне понадобилось три дня, чтобы собраться с духом.

Три дня я репетировала речь. «Макс, нам нужно поговорить. Это не ты, это я. Мне нужно разобраться в себе. Ты заслуживаешь лучшего».

Банальщина, достойная плохого сериала. Но что еще я могла сказать? «Прости, я встретила твоего отца и поняла, что никогда не чувствовала к тебе ничего похожего на то, что ощутила за секунду его взгляда»?

Я позвонила ему в четверг вечером.

— Привет, солнышко! — его голос был таким теплым, что я снова почувствовала себя последней сволочью. — Соскучился. Как насчет кино в субботу? Нашел один фильм, тебе зайдет.

— Привет. Макс, нам нужно поговорить.

Пауза. Даже через телефон я почувствовала, как он напрягся.

— Что случилось?

— Не по телефону. Можем встретиться?

— Сейчас?

— Да.

Он приехал через час — в кофейню на Покровке, где мы познакомились. Та же «Точка», тот же столик у окна, тот же запах жженой арабики — только теперь я сидела здесь, чтобы все закончить.

Максим выглядел встревоженным. Сел напротив, взял мои руки в свои.

— Ева, что происходит?

Я смотрела на него — на его открытое лицо, на его обеспокоенные глаза, на его губы, которые целовали меня десятки раз, не вызвав ничего, кроме благодарности и ненавидела себя еще больше.

— Нам нужно расстаться.

Его руки дрогнули. Но он не отпустил.

— Почему?

— Потому что... — я отвела взгляд, — потому что это нечестно по отношению к тебе.

— В каком смысле?

— Макс. — я заставила себя посмотреть ему в глаза. — Ты замечательный. Правда. Но я... я не чувствую того, что должна чувствовать.

— Чего именно?

— Любви.

Слово повисло между нами — тяжелое, неизбежное.

Максим отстранился. Я видела, как меняется его лицо: недоверие, потом боль, потом что-то жесткое — то ли злость, то ли защита.

— Это из-за семейного ужина? Я же видел, как ты нервничала. Я не должен был...

— Нет! — только не это. Что угодно, только не это. — Нет, Макс. Это не из-за твоей семьи. Это из-за меня. Я... я с самого начала была с тобой не по правильным причинам.

— Что это значит?

Как объяснить, не разрушив его до конца? Как сказать: «Я была одинока и напугана, а ты был добрым. Я хваталась за тебя, как утопающий за соломинку. Я надеялась, что чувства придут, но они не пришли»?

— Когда мы познакомились, я переживала сложное время, — начала я осторожно. — Мама только умерла. Долги. Я была... потерянной. А ты появился и был таким добрым, что я...

— Ты использовала меня?

Я вздрогнула от его тона.

— Нет. Но я пыталась чувствовать то, чего не чувствовала. Правда пыталась. И это несправедливо — по отношению к тебе.

Максим откинулся на стуле, скрестив руки на груди. Его глаза — карие, теплые, такие непохожие на серые глаза его отца — смотрели на меня с болью и горечью.

— Ты знаешь, как мне сейчас?

— Догадываюсь. И мне чудовищно стыдно.