Но Саша сказал: «Он заслуживает правды». И мама учила: «Слабые люди убегают». А я — не слабая.

— Да, — сказала я.

Максим не вздрогнул. Не побледнел. Не ударил кулаком по столу. Он просто... застыл. На секунду, на две — а потом медленно кивнул, будто мой ответ подтвердил то, что он и так знал.

— Давно?

— Мы начали общаться около месяца назад. Но если ты спрашиваешь, когда я поняла, что чувствую к нему что-то, — на твоем дне рождения.

Его челюсть дрогнула. Единственное движение на неподвижном лице.

— На моем дне рождения, — повторил он. — Ты сидела рядом со мной. Держала меня за руку. И в это время...

— Нет. — я покачала головой. — Я ничего не планировала, Макс. Ничего не делала. Это просто произошло — как удар тока. Я увидела его — и поняла, что никогда не чувствовала к тебе ничего похожего.

— И поэтому расстала?

— Да. Не из-за него — из-за себя. Потому что оставаться с тобой, зная, что не люблю, было бы хуже, чем уйти.

— А то, что ты чувствовала к моему отцу, — это, значит, было лучше?

Горечь в его голосе была такой, что хотелось встать и уйти. Но я осталась.

— Я не выбирала это, Макс. Не планировала. Не охотилась за твоим отцом, не рассчитывала... Я пришла в «Вектор» на стажировку, не зная, что бюро принадлежит ему. Когда узнала — было уже поздно отказываться.

— Удобно.

— Это правда.

— Правда, — повторил он, и в его голосе было столько скепсиса, что слово прозвучало как ругательство. — А скажи мне вот что, Ева. Ты когда-нибудь задумывалась, как это выглядит со стороны? Девушка встречается с парнем. Бросает его. Устраивается на работу к его отцу. И через месяц — они вместе. Как это выглядит, по-твоему?

— Ужасно. Я знаю, как это выглядит. И мне нечего сказать в свое оправдание — кроме того, что это не было расчетом. Это было... — я искала слово, — стечение обстоятельств, которое я не контролировала.

Максим молчал долго. Вертел чашку в руках, глядя в кофе, будто искал там ответы.

— Он счастлив? — спросил он наконец. И в этом вопросе — неожиданном, тихом — я услышала не бывшего парня, а сына.

— По-моему — да. Но тебе лучше спросить его самого.

— Я спрашиваю тебя.

— Тогда — да. Он смеется. Спорит об архитектуре. Ест тирамису пальцем. Я не знаю, какой он был раньше — но сейчас он живой.

Максим поднял глаза. В них было что-то сложное — боль, и злость, и что-то еще, что я не могла прочитать.

— Мне нужно время, — сказал он. — Переварить это. Подумать.

— Конечно.

— Не звони мне. И скажи отцу — пусть тоже не звонит. Пока.

Он встал, оставил деньги на столе, посмотрел на меня сверху вниз.

— Я не буду говорить, что принимаю это, — сказал он. — Потому что не принимаю. Пока. Но я и не собираюсь устраивать сцен. Мне двадцать шесть, а не шестнадцать.

Он ушел. Дверь кафе закрылась за ним — тихо, без хлопка.

Я осталась сидеть — с остывшим кофе и руками, которые наконец перестали дрожать. Потому что дрожать они начали, когда он спросил «ты встречаешься с моим отцом?», и не прекращали до этой секунды.

Достала телефон. Набрала Сашу.

— Он знает, — сказала я. — Я рассказала. Всю правду.

— Как он?

— Злится. Но не кричал. Попросил время и чтобы мы не звонили.

— Это... — долгая пауза, — это лучше, чем я боялся.

— Это только начало, Саша.

— Знаю.

Молчание — но не пустое. Молчание двух людей, которые понимают, что впереди — шторм, и решают, достаточно ли крепка их лодка.

— Ева?

— Да?

— Спасибо. За честность. Я бы не смог так — сказать ему в лицо.

— Мог бы. Просто я успела первой.

— Ты храбрее меня.

— Нет. Просто мне нечего терять. А тебе — есть.

Он не ответил. Но я знала, что он услышал.

Максим сдержал слово — две недели тишины. Ни звонков, ни сообщений. Саша проверял телефон каждые двадцать минут — думал, что я не замечаю, но я замечала.

Мы продолжали встречаться — осторожно, выбирая места подальше от центра. Но что-то изменилось. Тень Максима висела между нами, как грозовая туча, — мы оба чувствовали ее присутствие, оба старались не упоминать его имя, оба понимали, что молчание сына — не принятие, а осада.

На работе все шло хорошо. Конкурс «Пространство исцеления» поглощал каждую свободную минуту — я рисовала по ночам, моделировала по выходным, засыпала с карандашом в руке. Проект паллиативного центра обретал форму: одноэтажное здание в форме подковы, обнимающее внутренний сад. Большие окна в каждой палате — от пола до потолка. Веранда, огибающая весь дом. Комната тишины — без окон, с мягким светом и звуком воды — для тех, кому нужно побыть одному с горем.

Ольга видела черновики и сказала: «Если ты не выиграешь — значит, жюри слепое».

Саша видел финальный вариант и не сказал ничего. Долго смотрел на экран, потом на меня, потом снова на экран. И только спросил: «Веранда — это для нее? Для мамы?»

«Да», — ответила я. И он кивнул — молча, без лишних слов, потому что иногда слова не нужны.

На третьей неделе молчания Максим нанес первый удар. Тихий, точный, неожиданный.

Мне позвонила Маргарита.

— Евочка, — ее голос звучал встревоженно, что было нехарактерно для женщины, которая обычно излучала энергию ядерного реактора. — Ты можешь поговорить?

— Конечно. Что случилось?

— Максим был у меня вчера. Рассказал... ну, обо всем. О тебе и Саше.

Я села. Ноги стали ватными.

— И?

— И я хочу, чтобы ты знала — я не осуждаю. Ни тебя, ни его. — она помолчала. — Но Максим... он настроен серьезно. Он считает, что ты использовала его, чтобы добраться до Саши. Что все это был расчет.

— Это неправда, Маргарита.

— Я знаю, детка. Я видела тебя на том ужине — ты была перепугана до полусмерти. Такое не сыграешь. Но Максим... он ранен. А раненые люди видят врагов везде.

— Что он собирается делать?

— Ничего. Пока. Но он разговаривал с Олегом Гледко — это партнер Саши по нескольким проектам. Давний друг семьи, знал Елену. — Маргарита понизила голос. — Олег... не в восторге. Он считает, что Саша сошел с ума, и Максим нашел в нем союзника.

Олег Гледко. Я слышала это имя в офисе — один из крупнейших инвесторов «Захаров Групп», член совета директоров. Человек, чье мнение Саша, по словам Артема, ценил наравне с собственным.

— Что это значит? — спросила я, хотя уже понимала.

— Это значит, что Максим не просто переживает. Он действует. И если Олег решит надавить на Сашу...

Она не закончила. Не нужно было.

Я поблагодарила Маргариту и положила трубку. Потом долго сидела в тишине, глядя на свои руки — на пальцы, испачканные карандашным грифелем, на короткие ногти, на линии ладоней.

Максим не устраивал сцен. Не кричал, не обвинял, не хлопал дверями. Он делал то, чему научился у отца, — действовал стратегически. Нашел союзника, начал формировать лагерь. Тихая война, в которой мне отводилась роль мишени.

Я позвонила Саше.

— Маргарита рассказала, — начала я.

— Про Гледко? — его голос был ровным, спокойным. Деловым. — Я знаю. Олег звонил мне час назад.

— Что он сказал?

— Что я потерял рассудок. Что связь с девушкой моего сына — скандал, который похоронит репутацию компании. Что инвесторы нервничают.

— Инвесторы уже знают?

— Нет. Но Олег прозрачно намекнул, что может им рассказать. — пауза. — Если я «не одумаюсь».

Шантаж. Тихий, вежливый, в рамках делового этикета — но шантаж.

— Что ты собираешься делать?

— Ничего. Олег блефует. Он не станет вредить компании, в которую вложил собственные деньги. Это удар по его же кошельку.

— А если не блефует?

— Тогда разберемся.

— «Разберемся» — это не план, Саша.

— Это единственный план, который у меня есть. — впервые в его голосе прозвучала усталость. — Я не собираюсь прятаться и не собираюсь извиняться за то, что чувствую. Но я также не собираюсь втягивать тебя в корпоративные войны.