Саша предлагал переехать ко мне в Барселону — не навсегда, но надолго. Я отказала.

— Это мой год, — сказала я. — Мой опыт. Если ты будешь рядом — я буду опираться на тебя, а не на себя. И через год вернусь такой же, какой уехала. А мне нужно вернуться другой.

Он молчал — долго, с тем выражением лица, которое означало внутреннюю борьбу. Потом кивнул.

— Ты права. Ненавижу это, но ты права.

— Ты будешь прилетать.

— Каждый месяц.

— И звонить.

— Каждый день.

— И скучать.

— Это даже не вопрос.

Мы стояли в прихожей его квартиры — моей квартиры? нашей? — и я понимала, что через неделю этот разговор станет воспоминанием, голосом в телефонной трубке, буквами на экране. И от этого понимания внутри что-то ныло — тупо, постоянно, как зубная боль.

За три дня до отъезда Максим попросил о встрече. Не по телефону — через Сашу. «Скажи Еве, что я хочу попрощаться. Если она не против».

Я была не против. И удивлена — настолько, что перечитала Сашино сообщение четыре раза.

Мы встретились в парке — Нескучный сад, скамейка у пруда, утки, дети с самокатами. Нормальное, живое место.

Максим пришел не один. Рядом с ним шла девушка — невысокая, с короткой стрижкой и глазами, которые улыбались раньше, чем губы. Она несла в руке бумажный стаканчик и смотрела на Максима так, как я когда-то мечтала, чтобы смотрели на меня.

— Это Аня, — сказал Максим. В его голосе звучало то, что я слышала впервые, — мягкость. Не натянутая вежливость, не привычная бравада — настоящая мягкость. — Мы познакомились два месяца назад. На выставке в «Гараже».

— Привет, — сказала Аня и протянула руку. Ладонь была теплой, в пятнах краски, которые она, видимо, даже не пыталась отмыть. — Максим много о тебе рассказывал.

— Надеюсь, не все, — вырвалось у меня.

Аня рассмеялась — громко, раскатисто, без стеснения.

— Достаточно, чтобы я захотела познакомиться. Он сказал, что ты — самый честный человек, которого он знает. И самый упрямый.

Я посмотрела на Максима. Он отвел взгляд, но уголки его губ дрогнули.

— Это комплимент, — пояснил он. — В моем исполнении.

Мы сели на скамейку — все трое, потому что Аня не относилась к тем людям, которые чувствуют себя лишними. Она заполняла пространство собой — смехом, жестами, историями о своих картинах, которые она описывала руками, разбрызгивая кофе из стаканчика.

— Она художница, — сказал Максим, когда Аня отошла к пруду покормить уток. — Абстракция. Ничего не понимаю в этом, но ее картины... они как музыка. Чувствуешь, даже если не можешь объяснить.

— Ты влюбился, — сказала я.

— Видимо.

— Это хорошо, Макс.

— Знаю. — он помолчал, глядя на Аню, которая присела у воды и что-то говорила утке с такой серьезностью, будто та понимала. — Ева, я хотел сказать кое-что. Пока ты не уехала.

— Слушаю.

— Я был дерьмом. Не в том, что злился — злиться я имел право. А в том, как злился. Гледко, фотограф — это было низко. И я жалею.

— Ты уже говорил это.

— Говорил. Но не до конца. — он повернулся ко мне. — Я жалею не потому, что это было неэффективно. А потому что это было жестоко. По отношению к тебе и к отцу. Вы оба заслуживали того, чтобы я пришел и сказал в лицо — а не подсылал людей с камерами.

— Макс...

— Подожди. — он поднял руку — жест, унаследованный от отца. — Я не говорю, что принял. Еще нет. Но я... работаю над этим. Аня помогает. И психолог. И время.

— Время — хороший лекарь.

— Банально, но правда. — он усмехнулся — и в этой усмешке я увидела Сашу. Тот же уголок рта, та же ирония, та же скрытая нежность за броней. — Ева, позаботься о себе в Барселоне. И о нем — издалека. Он делает вид, что в порядке, но я вижу — он боится, что ты не вернешься.

— Я вернусь.

— Знаю. Просто... скажи ему это почаще. Он плохо верит словам — но твоим, кажется, верит.

Аня вернулась, мокрая по локоть, с восторженным рассказом о том, что одна утка «определенно понимала постимпрессионизм», и мы рассмеялись — все трое, и этот смех был, может быть, первым по-настоящему общим моментом за все эти месяцы.

Когда мы прощались, Максим обнял меня — коротко, одной рукой, неловко. Но обнял.

— Удачи, — сказал он.

— Спасибо, Макс. За все.

Он кивнул и ушел — с Аней, которая помахала мне через плечо и крикнула: «Привези мне каталонские краски! Они лучшие в мире!»

Я смотрела им вслед и чувствовала то, чего не ожидала, — легкость. Не облегчение — легкость. Как будто что-то тяжелое, что я несла на плечах месяцами, наконец сдвинулось с места.

Последний вечер перед отъездом.

Мы провели его в квартире на Остоженке — нашей квартире, как я наконец позволила себе думать. Мои вещи были собраны — два чемодана, ноутбук, папка с эскизами. Мамина фотография — в ручной клади, завернутая в шарф.

Саша приготовил ужин — не карбонару, а что-то сложное, с тремя видами соусов, на которое он потратил полдня. Мы ели, пили вино, говорили обо всем и ни о чем.

— Я оставлю кружку, — сказала я, кивнув на свою кружку с отбитой ручкой, которая стояла на видном месте в кухонном шкафу.

— Мамину?

— Да. Для удачи. Чтобы я точно вернулась.

Он посмотрел на кружку, потом на меня.

— Ты вернешься и без кружки.

— Знаю. Но пусть стоит. Как якорь.

Он улыбнулся — тихо, одними глазами — и я подумала, что за эти месяцы его улыбка изменилась. Стала чаще, мягче, свободнее. Он улыбался не так, как раньше — не одним уголком рта, не сквозь броню. Улыбался всем лицом. Иногда — всем телом.

Ночью мы лежали в темноте, переплетенные ногами, и слушали дождь — опять дождь, будто Москва плакала на прощание.

— Год, — сказал он.

— Год, — повторила я.

— Я буду прилетать.

— Каждый месяц.

— И звонить.

— Каждый день.

— И скучать.

— Саш, мы уже проходили этот диалог.

— Знаю. Мне нравится его повторять. Как заклинание.

Я повернулась к нему, подперев голову рукой.

— Скажи мне что-нибудь, что я запомню. На весь год.

Он думал — серьезно, сосредоточенно, как думал над проектами.

— Когда я увидел тебя в первый раз — на дне рождения Максима, у окна — я подумал: вот человек, от которого нужно держаться подальше. Потому что рядом с тобой все, что я строил семь лет — стены, правила, контроль — стало ненужным. Ты посмотрела на меня, и я понял, что можно жить по-другому. Не существовать, а жить. Не прятаться, а чувствовать. И это было самое страшное — и самое прекрасное — что со мной случалось после Елены.

У меня перехватило дыхание.

— Так что запомни вот что, — продолжил он. — Ты — не случайность. Не совпадение. Не ошибка. Ты — лучшее, что произошло в моей жизни. И я буду ждать тебя — хоть год, хоть десять, хоть до конца.

Я целовала его — долго, глубоко, вкладывая в поцелуй все, что не могла выразить словами.

— Я вернусь, — прошептала я ему в губы.

— Я знаю, — ответил он. — Кружка стоит на месте.

Барселона встретила меня солнцем, шумом и запахом моря.

Первые дни были хаотичными — новая квартира (маленькая, с балконом, увитым бугенвиллеей), новое бюро (светлое, громкое, полное людей, которые говорили на четырех языках одновременно), новый ритм жизни. Я засыпала в полночь, просыпалась в шесть — разница во времени с Москвой всего два часа, но тело чувствовало каждый из них.

Саша звонил каждый вечер — ровно в десять по моему времени, в полночь по его. Мы говорили по часу, иногда — по два. О работе, о проектах, о мелочах — что ел, что видел, какая погода. Разговоры, которые со стороны казались бы скучными, но для нас были кислородом.

— Как бюро? — спрашивал он.

— Невероятно. Они работают над реабилитационным центром в Валенсии — ты бы видел, как они решают естественное освещение. Полностью отказались от искусственного света в дневных зонах. Все — через световые колодцы и отражающие панели.