— Я уже в них. Хочу я этого или нет.

Он молчал.

— Саша, послушай. Я не из тех женщин, которых нужно ограждать от реальности. Если Максим и Гледко готовят что-то — я хочу знать. Не через Маргариту, не через слухи. От тебя.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Следующий удар пришел через неделю. И он был больнее.

Мне пришло письмо — не на рабочую почту, а на личную. Без темы, без текста. Только вложение — фотография.

Я и Саша на набережной, под одним зонтом, в дождь. Его рука на моей талии, моя голова на его плече. Снято издалека, но лица узнаваемы.

Обратный адрес — пустой. Аноним.

Руки похолодели.

Я переслала фотографию Саше с одним словом: «Видел?»

Ответ пришел через минуту: «Да. Мне тоже прислали. И не только мне»

«Кому еще?»

«Трем членам совета директоров. Ольге. И — судя по всему — журналисту из «Коммерсанта»»

Я опустила телефон и долго смотрела в стену.

Кто-то следил за нами. Фотографировал. И теперь — методично рассылал снимки тем, кто мог причинить максимальный ущерб.

Гледко? Максим? Кто-то еще?

— Мне нужно знать, кто это, — сказала я, когда перезвонила.

— Я уже работаю над этим. Служба безопасности проверяет. — его голос был жестким — голос Александра Захарова из Forbes, а не Саши, который смеялся над тирамису. — Ева, послушай меня. Это неприятно, но не смертельно. Фото двух взрослых людей на прогулке — это не компромат.

— Это компромат, если один из этих людей — отец другого, с которым второй недавно встречался.

— Журналист из «Коммерсанта» — мой давний знакомый. Я позвоню ему, объясню ситуацию. Он не станет публиковать.

— А совет директоров?

— С ними разберусь.

— Как?

— Так, как делаю это двадцать лет. — в его голосе звякнула сталь. — Это моя компания, Ева. Никто — ни Гледко, ни анонимы с камерой, ни совет директоров — не будет указывать мне, как жить.

Я хотела верить ему. Хотела верить, что его уверенность — не маска, а настоящая сила.

Но фотография на экране говорила другое. Кто-то охотился на нас. И охота только начиналась.

Три дня я жила в режиме параноика. Оглядывалась на улице. Проверяла, не следит ли кто. Саша поставил охрану — двое людей в штатском, которые ходили за мной на расстоянии десяти метров.

— Это временно, — сказал он, когда я попыталась возразить.

— Это унизительно.

— Это безопасно.

Через три дня после анонимного письма начальник СБ — бывший фээсбэшник по имени Геннадий Петрович, лысый, широкоплечий, с глазами человека, который видел в жизни слишком много, — положил на стол Саши папку с результатами.

Я сидела рядом — Саша настоял, несмотря на возражения Геннадия Петровича, который явно считал, что «гражданским лицам» не место на таких совещаниях.

— Фотографии сделаны с одной точки, — доложил он сухо. — Набережная, угол Фрунзенской. Снимали с расстояния примерно семидесяти метров, профессиональный объектив. Не телефон, не случайный прохожий.

— Кто? — спросил Саша.

— Денис Крылов. Фрилансер, работает на несколько желтых изданий. Папарацци, по сути. — Геннадий Петрович открыл папку. — Мы проверили его контакты и финансы за последний месяц. За неделю до съемки он получил перевод — триста тысяч рублей — с корпоративного счета компании «ВМ-Консалт».

— «ВМ-Консалт», — повторил Саша медленно. — Это Гледко.

— Компания зарегистрирована на жену Гледко, но управляет ей он. Перевод прошел как оплата за «информационные услуги». — Геннадий Петрович посмотрел на Сашу. — Гледко нанял папарацци, Александр Дмитриевич. Целенаправленно. За вами следили минимум неделю.

Тишина в кабинете стала осязаемой. Саша сидел неподвижно, только пальцы на столе побелели от давления.

— Максим знал? — спросил он тихо.

— Напрямую — нет. Но Крылов после съемки связался с Гледко, а тот в тот же день звонил вашему сыну. Дважды. По двадцать минут.

Я смотрела на Сашу и видела, как за его неподвижным лицом происходит что-то страшное. Не злость — злость была бы проще. Это была боль. Боль отца, который узнал, что сын, пусть косвенно, причастен к тому, что его частная жизнь стала товаром.

— Спасибо, Геннадий Петрович, — сказал Саша ровно. — Крылова — под наблюдение. Фотографии из сети — убрать. Если «Коммерсант» или кто-то еще попытается опубликовать — юристы знают, что делать.

— А Гледко?

— Гледко я займусь сам.

Геннадий Петрович кивнул и вышел, бросив на меня взгляд — не враждебный, но оценивающий. Взгляд человека, который прикидывал, стоит ли эта женщина тех проблем, которые она создает.

Когда дверь закрылась, Саша не двинулся с места. Сидел, глядя на фотографию в папке — мы двое под зонтом, его рука на моей талии, моя голова на его плече. Красивый снимок, если не знать контекста.

— Саш, — позвала я осторожно.

— Мой сын, — сказал он, и его голос был таким глухим, будто шел из-под земли. — Мой сын помогает человеку, который шпионит за мной.

— Он не помогает. Он разговаривает с Гледко — это не одно и то же.

— Это именно одно и то же. — Саша повернулся ко мне. — Олег ничего не делает без поддержки. Он трус — всегда был. Если он нанял папарацци, значит, знал, что Максим одобрит. Или как минимум не остановит.

— Или Максим не знал деталей. Гледко мог действовать от его имени, не ставя в известность.

— Ты его защищаешь?

— Я пытаюсь быть справедливой. — я положила руку на его сжатый кулак. — Максиму двадцать шесть. Он обижен, растерян, чувствует себя преданным. Он ищет союзников — это нормальная реакция. Но это не значит, что он знал про фотографа.

— Нормальная реакция, — повторил Саша с горечью. — Нормальная реакция — поговорить с отцом. Крикнуть, ударить, хлопнуть дверью. Не нанимать шпиона.

— Ты уверен, что Максим знал?

Он молчал.

— Нет, — признал наконец. — Не уверен.

— Тогда не суди его, пока не узнаешь.

Саша посмотрел на меня — долго, пристально, будто видел впервые.

— Ты правда способна защищать человека, который хочет нас разлучить?

— Я способна отличать обиженного мальчика от злодея. И пока Максим — первое, а не второе, я буду на его стороне. Потому что он — твой сын. А значит, и мой тоже. В каком-то смысле.

Он закрыл глаза, и я увидела, как дрогнули его губы — на одно мгновение, прежде чем он снова взял себя в руки.

— Как тебе это удается? — спросил он хрипло.

— Что именно?

— Быть такой чертовски мудрой в двадцать четыре.

— Мне двадцать четыре, а не четырнадцать. И у меня была хорошая учительница.

— Твоя мама.

— Моя мама.

С Гледко Саша разобрался за два дня.

Я не знала деталей — он сказал только, что «проблема решена», а на мои расспросы ответил: «Олег понял, что шантаж — плохая инвестиция. Особенно когда шантажируешь человека, у которого есть доступ к твоей бухгалтерии».

Я не стала спрашивать, что это значит. Были вещи в его мире, в которые мне не нужно было лезть — не из страха, а из уважения к границам. Он разбирался с бизнесом, я — со своей жизнью. Мы не сливались в одно целое — мы были двумя отдельными людьми, которые выбирали быть рядом.

Но Максим оставался молчаливой тенью за каждым нашим шагом. И я знала — рано или поздно придется встретиться с этой тенью лицом к лицу.

Через неделю после истории с фотографиями случилось то, чего я ждала и боялась.

Саша пришел домой — в мою квартиру на Выхино, где он теперь бывал два-три раза в неделю, каждый раз морщась от скрипучего лифта и запаха кошек на лестнице — и выглядел так, будто не спал трое суток.

— Мне нужно встретиться с Максимом, — сказал он, садясь на мой продавленный диван, который был ему откровенно мал. — Лично. Поговорить по-настоящему — не как в прошлый раз, когда мы сидели в ресторане и делали вид, что все нормально.

— Хочешь, я поеду с тобой?

— Нет. — он покачал головой. — Это разговор между отцом и сыном. Ты не должна быть между нами.