— Я уже между вами.

— Именно поэтому тебя там не должно быть. — он взял мою руку. — Я виноват перед ним, Ева. Не за то, что люблю тебя — за это я не извинюсь. Но за то, что не сказал ему первым. Что он узнал от тебя, а потом из фотографий. Что не пришел к нему, как мужчина — и не объяснил.

— Ты боишься?

— Да.

Простое «да», без оправданий и отступлений. Я помнила, как Лера однажды сказала, что мужчина, способный признать свой страх, стоит десяти бесстрашных.

— Тогда иди, — сказала я. — И скажи ему правду. Всю. Без фильтров.

— А если он не простит?

— Тогда мы это переживем. Вместе.

Он наклонился и поцеловал меня — медленно, глубоко, так, будто набирался сил.

Он встретился с Максимом на следующий день. В ресторане, который выбрал Максим — маленькое место в Хамовниках, куда они ходили в детстве, когда Елена была жива. Я не знала об этом месте — Саша рассказал после, голосом человека, который вспоминает что-то одновременно теплое и режущее.

Я ждала в своей квартире. Нервничала — и это мягкое слово для состояния, в котором я бродила из угла в угол, заваривала чай и забывала про него, садилась за эскизы и рисовала бессмысленные линии.

Позвонила Лере.

— Он сейчас с Максимом, — сказала я.

— Знаю, ты писала. Четыре раза за последний час. — Лера жевала что-то хрустящее. — Ев, ты не можешь это контролировать. Он взрослый мужик, Максим — взрослый мужик. Пусть разбираются.

— А если Максим скажет ему выбирать?

— Между тобой и сыном?

— Да.

— Тогда он выберет. И тебе придется принять его выбор — каким бы он ни был.

— А если он выберет Максима?

Лера замолчала. Перестала жевать.

— Тогда ты будешь страдать. Какое-то время. А потом встанешь и пойдешь дальше, потому что ты — Ева Озерова, и ты это умеешь. — пауза. — Но, Ев?

— Да?

— Я не думаю, что он выберет Максима.

— Почему?

— Потому что мужчина, который перевел тебя в другой отдел, чтобы защитить от обвинений, нанял службу безопасности, чтобы найти папарацци, и каждую ночь пишет тебе до четырех утра — этот мужчина не уйдет. Он слишком далеко зашел.

Я хотела ей верить. Очень хотела.

Саша вернулся через три часа.

Я открыла дверь и увидела его лицо — бледное, осунувшееся, но не разрушенное. Скорее — опустошенное, как после тяжелой физической работы.

— Как? — одно слово, потому что на большее не хватало воздуха.

— Тяжело, — ответил он, входя в квартиру. Сел на диван, уронил голову на руки. — Но, может быть, впервые — честно.

— Рассказывай.

Он рассказал. Не все — некоторые вещи остались между ними, и я не настаивала. Но главное — рассказал.

Максим кричал. Впервые в жизни — кричал на отца. Обвинял его в предательстве памяти матери, в том, что он выбрал «девчонку на двадцать один год младше» вместо семьи. Говорил вещи, от которых, по словам Саши, хотелось провалиться сквозь землю — не потому что они были несправедливы, а потому что в каждом обвинении пряталась правда, вывернутая наизнанку.

«Ты не был рядом, когда она умирала. А теперь ты не рядом со мной. Ты всегда выбираешь кого-то другого — работу, деньги, а теперь ее. Кого угодно, кроме меня».

Саша слушал. Не оправдывался, не перебивал, не объяснял. Просто сидел и слушал, пока Максим не выдохся.

А потом сказал: «Ты прав. Во всем — прав. Я был дерьмовым отцом. Я пропустил твое детство, твою юность, твою жизнь. Я прятался за работой, потому что работа не задает вопросов и не требует чувств. И когда умерла мама — я спрятался еще глубже. От тебя, от мира, от себя. Семь лет я был мертвым — и ты это видел, и это тебя ранило, и я виноват».

«Но Ева — не предательство маминой памяти. Ева — это первый раз за семь лет, когда я захотел жить. И мама просила меня об этом — в последние дни, когда ты был в школе, а я сидел рядом с ней в больнице. Она сказала: живи. Не хорони себя вместе со мной. И я не слышал ее — семь лет не слышал. А потом появилась Ева — и я наконец услышал».

Максим молчал долго. А потом спросил — тихо, сломанным голосом двадцатишестилетнего мальчика, который все еще ждал, что отец обнимет его:

«А я? Ты меня вообще когда-нибудь любил?»

И Саша обнял его. Впервые за годы — по-настоящему обнял, не похлопал по плечу, не пожал руку, а прижал к себе и сказал:

«Каждый день. Каждый чертов день, даже когда не показывал этого. Особенно тогда».

Они просидели в ресторане еще час. Не кричали больше — разговаривали. О Елене, о детстве, о том, как Максим ненавидел пустой дом после школы и придумывал себе болезни, чтобы Маргарита осталась с ним на ночь.

Максим не сказал «я принимаю» — не сказал и «я отвергаю». Сказал: «Мне нужно еще время. Но я больше не буду действовать через Гледко. Это было... низко. И мама бы этого не одобрила».

— Это не победа, — сказал Саша, закончив рассказ. — Это перемирие. Хрупкое, ненадежное. Он все еще злится, все еще ранен. Но хотя бы разговаривает.

— Это больше, чем было вчера, — ответила я.

— Да. — он поднял голову. — Ева, он спросил обо мне то, что я должен был давно ему сказать. «Ты меня любил?» — и я понял, что ни разу за двадцать шесть лет не произнес эти слова вслух. Ни разу. Какой отец не говорит сыну, что любит его?

— Тот, которого самого не научили это говорить.

— Это не оправдание.

— Это не оправдание. Это объяснение. Разница есть.

Он притянул меня к себе и долго молчал, уткнувшись лицом в мои волосы. Я чувствовала, как дрожат его руки — сильные, уверенные руки человека, который управлял империей и не мог справиться с собственным сердцем.

— Я люблю тебя, — сказал он. Первый раз. Без контекста, без предисловий — просто три слова в тишину моей маленькой квартиры. — Хотел, чтобы ты знала. На случай, если... на случай, если все станет еще сложнее.

У меня перехватило дыхание.

— Не «на случай», — ответила я. — Просто — я тоже тебя люблю.

Он поднял голову. Посмотрел на меня — и впервые я увидела в его глазах не страх и не боль, а что-то чистое, незащищенное, как свет в окне.

— Скажи еще раз.

— Люблю тебя, Саша.

Он поцеловал меня — и в этом поцелуе было обещание. Не «все будет хорошо» — мы оба знали, что легко не будет. Обещание быть рядом, пока будет трудно. Пока и после.

Дедлайн по конкурсу «Пространство исцеления» — через десять дней.

Проект был почти готов. Паллиативный центр — одноэтажный, в форме подковы, обнимающей внутренний сад — обрел финальную форму. Каждая палата — с окнами от пола до потолка, выходящими на зелень. Веранда — широкая, деревянная, огибающая здание, как руки, обнимающие больного. Комната тишины — круглая, без углов, с мягким светом, льющимся сверху через матовый купол, и тихим звуком воды из встроенного фонтана.

Я назвала проект «Дом, в котором можно уйти» — и Ольга, прочитав описание, отвернулась к окну на несколько секунд, прежде чем повернуться обратно с покрасневшими глазами и сказать: «Подавай. Немедленно».

Но за десять дней до дедлайна все чуть не рухнуло.

Мой ноутбук — старый, купленный еще на первом курсе, переживший три ремонта и державшийся на честном слове — умер. Просто не включился утром, когда я открыла крышку. Черный экран, тишина, ни единого признака жизни.

На этом ноутбуке были все файлы проекта. Визуализации, чертежи, расчеты, описание — все. Резервная копия? Я делала ее месяц назад, когда проект был еще на стадии эскизов. Месяц работы — двенадцати- и четырнадцатичасовых дней — лежал на мертвом жестком диске.

Я сидела на полу своей квартиры, держа ноутбук на коленях, и чувствовала, как из меня вытекает все — силы, надежда, воля. Мамин дом, мамина веранда, мамины окна — все пропало. Как будто я снова не успела. Как будто жизнь снова отняла то, что я строила.

Слезы текли — я не вытирала их. Не было смысла.

Телефон звонил — Саша, наверное, третий раз. Я не отвечала.