Дорога на север была долгой и трудной. Весна только начинала вступать в свои права, и земля, освободившаяся от снега, была влажной и рыхлой, как свежее тесто. Колёса повозки то и дело увязали в грязи по самую ступицу, и тогда Роан и Сигурд, ругаясь сквозь зубы на языке оборотней — гортанном, певучем, — спрыгивали на землю и, упираясь плечами в борта, вытаскивали её из очередной ямы. Бран в это время держал лошадей под уздцы, и его голос, низкий и спокойный, успокаивал животных лучше всяких вожжей.

— Тише, тише, мои хорошие, — приговаривал он, и его морщинистая рука гладила храпящего жеребца по влажной от пота шее. — Ещё немного, и будет вам отдых.

Лианна сидела внутри повозки, на шерстяном одеяле, и держала Эйнара за руку. Его пальцы были холодными, но не ледяными — жизнь ещё теплилась в них, слабая, как огонёк свечи на ветру. Его лицо, бледное и осунувшееся, казалось высеченным из мрамора древним мастером: резкие скулы, твёрдая линия рта, закрытые глаза, под которыми залегли глубокие тени. Белые волосы разметались по подушке, и Лианна то и дело поправляла их, убирая пряди со лба. Она почти не спала — всё вслушивалась в его дыхание. Ровное. Прерывистое. Снова ровное. Каждый вдох был для неё маленькой победой.

К вечеру первого дня они остановились на ночлег в небольшой роще, укрытой от ветра старыми дубами. Их стволы, покрытые морщинистой корой и серебристым лишайником, стояли, как древние стражи, и сквозь их ветви, ещё не полностью одевшиеся листвой, проглядывало темнеющее небо. Земля здесь была суше — под деревьями дождь не так сильно размыл почву, — и Роан объявил, что это место подходит для лагеря.

Мужчины развели костёр. Сигурд, самый молодой и ловкий, собрал сухие ветки и разжёг пламя с помощью кремня и трута. Огонь занялся быстро — оранжевый, жадный, живой, — и его тепло разлилось по поляне, прогоняя весеннюю сырость. Пламя бросало дрожащие блики на стволы дубов, на лица путников, на серебристый мох под ногами, и тени плясали вокруг, как безмолвные духи леса. Пахло дымом, влажной землёй и хвоей. Где-то вдалеке ухал филин — монотонно, заунывно, словно отсчитывал невидимые часы.

Бран разложил на траве походные одеяла — плотные, шерстяные, с вышитыми по краям волчьими головами, — и поверх них расстелил два кожаных коврика, на которых обычно сервировали еду в походных условиях. Роан тем временем подвесил над огнём небольшой закопчённый котелок, набрал воды из фляги и бросил туда горсть сушёных кореньев, щепотку соли и несколько полосок вяленого мяса. По поляне поплыл сытный, густой запах — так пахнет только еда, приготовленная на открытом огне, когда голод и свежий воздух делают её вкуснее любого королевского пира.

— Похлёбка будет готова через полчаса, — объявил Роан, помешивая варево деревянной ложкой. — А пока — вот.

Он достал из заплечного мешка остальные припасы: краюху свежего хлеба, завёрнутую в льняную салфетку, головку выдержанного козьего сыра, от которого при отрезании откалывались маленькие крошки, и глиняный горшочек с маслом, приправленным травами. Сигурд добавил к этому связку копчёных колбасок — маленьких, с палец длиной, густо посыпанных перцем, — и несколько яблок, купленных ещё утром в придорожной деревне. Бран вытащил из седельной сумки оловянные тарелки и кружки — простые, но начищенные до блеска, — и разложил их на кожаном коврике, как на скатерти в богатом доме.

— Видишь? — усмехнулся Сигурд, кивая на этот натюрморт. — Не так уж и плохо для лесного ужина. У королевы на кухне, конечно, пироги пекут — с голубятиной и грибами, пальчики оближешь, — но и здесь можно жить.

— Если ты не перестанешь говорить о еде, я съем тебя, — отозвался Роан, не оборачиваясь от котелка.

— Ты сначала догони.

Лианна, глядя на них, невольно улыбнулась. Эти мужчины, суровые и опасные, сейчас напоминали ей братьев, которые подшучивают друг над другом, но готовы отдать жизнь друг за друга в любой момент. Она взяла ломоть хлеба, намазала его маслом, положила сверху кусочек сыра и откусила. Хлеб был ещё мягким, сыр — островатым и крошащимся, и этот простой вкус показался ей лучшим из всего, что она пробовала за последние дни. Может быть, потому что она была голодна. А может быть, потому что впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности.

Лианна сидела у костра, закутавшись в плащ, и смотрела на звёзды. Здесь, в глубине леса, они были крупными, яркими, совсем не такими, как над морем. Над Вороньим Гнездом звёзды всегда казались холодными и далёкими — булавочные уколы в чёрном бархате. А здесь они висели так низко, что, казалось, протяни руку — и достанешь. Лунный свет заливал поляну серебром, и в этом свете даже грубые лица мужчин смягчались, становились почти красивыми.

— Вы часто так путешествуете? — спросила Лианна, чтобы нарушить тишину.

— По-всякому бывает, — ответил Бран, помешивая угли палкой. — Мы с принцем много где побывали. И в горах, и в пустынях, и в таких лесах, где деревья говорят голосами умерших. Но этот путь... он особенный.

— Почему?

Старый воин бросил на неё короткий взгляд, и в его янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Потому что он ведёт его домой. И потому что вы с нами, леди Лианна. Принц говорил о вас. Много. Все эти годы. Мы знали, что однажды он вернётся за вами. И вот вы здесь.

Лианна опустила глаза. Тепло разлилось по её груди — не от костра, а от этих простых, грубоватых слов.

Поздно ночью, когда мужчины распределили дежурства и улеглись спать, она забралась в повозку к Эйнару. Он лежал всё так же неподвижно, но его дыхание стало глубже и ровнее. Она поправила одеяло, коснулась губами его лба — такого знакомого, с едва заметным шрамом над левой бровью, — и прошептала:

— Ты слышал? Твои люди верят в тебя. Я верю в тебя. Только, пожалуйста, не заставляй нас ждать слишком долго.

И в этот миг его пальцы — слабо, едва ощутимо — сжали её ладонь.

Она замерла. Сердце пропустило удар. Но он не открыл глаз. Только губы его дрогнули — то ли в улыбке, то ли в попытке что-то сказать.

Этой ночью Лианна впервые за долгое время заснула спокойно.

Эйнар пришёл в себя на второй день пути. Он открыл глаза, когда повозка тряслась по ухабистой дороге, и первое, что он увидел, было её лицо. Она дремала, сидя рядом, и её голова покачивалась в такт движению — вверх-вниз, вверх-вниз, как маятник. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в полотняном верхе повозки, падал на её щёку, и в этом свете её кожа казалась почти прозрачной, а ресницы отбрасывали крошечные тени.

Он смотрел на неё долго, не решаясь пошевелиться. В голове был туман — густой, вязкий, как болотная вода. Он помнил арену. Помнил песок, крики толпы, лицо Гарета. Помнил, как упал. А потом — темнота. И вот теперь — свет. И она. Его Лиан.

Он попытался сглотнуть, но во рту было сухо, как в пустыне. Язык прилипал к нёбу, губы потрескались. Он с трудом разлепил их и прошептал:

— Пить...

Собственный голос показался ему чужим — хриплым, слабым, как скрип старого дерева. Но она услышала. Она вздрогнула, открыла глаза — и на мгновение замерла, будто не веря. Потом её лицо осветилось такой радостью, что у него защемило сердце.

— Эйнар! — выдохнула она, хватая его за руку. — Ты очнулся! О боги, ты очнулся!

— Пить, — повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучало что-то похожее на улыбку. — Пожалуйста.

Она засуетилась, схватила флягу, отвинтила крышку дрожащими пальцами. Несколько капель пролилось на одеяло, но она не заметила. Поднесла флягу к его губам, поддерживая его голову другой рукой.

— Пей. Медленно. Маленькими глотками. Бран сказал — нельзя сразу много.

Он сделал глоток. Вода была тёплой, с металлическим привкусом от фляги, но ему она показалась нектаром. Он сделал ещё глоток, потом ещё, пока она мягко не отвела флягу.

— Хватит пока. Чуть позже ещё дам.

— Ты всегда говоришь мне, что делать, — прошептал он, и в его голосе, несмотря на слабость, прозвучала та самая, знакомая ей с детства, поддразнивающая нотка.