Лианна сжала ложку так, что костяшки побелели. Ей хотелось швырнуть эту ложку в брата — прямо в его самодовольное лицо. Но она сдержалась. Сделала глубокий вдох. Выдох. И сказала ровным голосом:

— Хорошо. Я буду в ложе. Но улыбаться я не стану. Даже ради тебя.

— Это мы ещё посмотрим, — бросил Седрик и снова откусил оленины.

Розалин, сидевшая рядом с мужем, положила ладонь на его руку — мягко, но настойчиво.

— Может быть, не стоит давить на Лианну? — произнесла она тихо. — Ей и так тяжело. Она провела ночь без сна, волновалась за отца. Поединок — это страшно. Даже для зрителей.

Седрик посмотрел на жену. Что-то в его взгляде смягчилось — на мгновение.

— Я не давлю, — ответил он. — Я просто делаю то, что должен. Ради семьи. Ради всех нас. — Он повернулся к Лианне. — Ты поймёшь это когда-нибудь. А пока — доедай завтрак. И приведи себя в порядок. Вы проследите с Изольдой за организацией поединка на ристалище.

Изольда одобрительно кивнула. Лианна ничего не ответила. Она отодвинула тарелку с нетронутой кашей и поднялась.

— Я помогу с организацией, — сказала она и вышла из гостиной, не попрощавшись.

После завтрака Изольда и Лианна вышли из замка, чтобы проследить за подготовкой ристалища. Утро было холодным и ветреным — с моря дул пронизывающий бриз, от которого слёзы наворачивались на глаза, а кожа становилась шершавой, как наждак. Небо висело низко, серое, как старое олово, и лишь у горизонта светлело узкой полоской, обещая, что к полудню, возможно, выглянет солнце.

Они шли по тропе, спускавшейся от замка к лугу. Лианна куталась в тяжёлый шерстяной плащ, подбитый мехом, — тот самый, что когда-то принадлежал матери. Изольда шагала рядом, прямая, как копьё, в своём неизменном лиловом бархате и лисьей накидке. Её каблуки оставляли в мокрой траве глубокие следы, которые тут же заполнялись водой. Обе молчали. Говорить было не о чем — каждая думала о своём.

Ристалище, ещё вчера пустовавшее, теперь гудело, как улей. Плотники, согнанные со всей округи, заканчивали последние приготовления: укрепляли ограду из заострённых дубовых брёвен, проверяли трибуны, прибивали расшатавшиеся доски. Стук молотков разносился над лугом, смешиваясь с криками рабочих и ржанием лошадей, которых конюхи проводили мимо к временным стойлам. В воздухе пахло свежими опилками, сырой землёй и дымом костров, на которых слуги грели воду для чая.

— Быстрее! — кричал главный распорядитель, сухонький человечек с зажатым под мышкой свитком. Я хочу, чтобы каждая доска была прибита, каждая скамья вытерта, каждый флаг расправлен!

Изольда остановилась у края арены и оглядела ристалище придирчивым взглядом. Её глаза, холодные и цепкие, отмечали каждую деталь.

— Почему флаги Корвейских висят криво? — спросила она, указывая на ряд штандартов, развевавшихся над трибунами.

— Ветер, миледи, — ответил распорядитель, вытирая лоб. — Мы поправляли их трижды, но ветер с моря...

— Поправьте в четвёртый раз, — отрезала Изольда. — И добавьте золотых лент.

Лианна, — она повернулась к падчерице, — как тебе кажется: золотые ленты или серебряные?

Лианна, погружённая в свои мысли, вздрогнула от неожиданного вопроса.

— Золотые, — ответила она машинально. — Они лучше сочетаются с гербом.

— Согласна, — кивнула Изольда. — Золотые. Распорядитесь.

Они прошли вдоль трибун. Рабочие расступались перед ними, кланяясь и прижимая шапки к груди. Лианна провела рукой по деревянным перилам — гладким, отполированным сотнями рук за время турнира. Она помнила, как сидела здесь всего несколько дней назад, с замиранием сердца следя за чёрным рыцарем. Тогда она ещё не знала, кто скрывается под шлемом. Тогда всё было проще. Тогда у неё ещё была надежда.

— Ложа для семьи, — произнесла Изольда, останавливаясь напротив центральной трибуны. — Здесь поставим кресла для Седрика и Розалин. Рядом — для меня. Для тебя — крайнее слева. Ты будешь сидеть ближе всех к арене.

— Чтобы все видели моё лицо, когда объявят победителя? — спросила Лианна с горькой усмешкой.

— Именно, — ответила Изольда, и в её голосе не было ни капли сочувствия. — Ты — невеста победителя. Твой долг — выглядеть счастливой. Кто бы ни победил.

Лианна посмотрела на свежевыкрашенные перила, на флаги, трепетавшие на ветру, на песок арены, разровнённый граблями. Скоро по этому песку пройдут двое мужчин. Скоро один из них падёт.

— Ты когда-нибудь любила, Изольда? — спросила она вдруг, не глядя на мачеху.

Вопрос повис в воздухе. Изольда долго молчала, и Лианна уже думала, что она не ответит.

— Любила, — произнесла она наконец. Голос её, обычно холодный и резкий, стал тише. — Давно. Ещё до твоего отца. Он был... не из тех, на ком женятся. — Она помолчала. — Любовь — это не то, что ты думаешь, Лианна. Это не сказки, не баллады, не поединки. Это тяжёлый труд. Это компромисс. Это умение просыпаться каждое утро рядом с человеком и не желать ему смерти.

— И ты научилась этому? — спросила Лианна.

— Я научилась выживать, — ответила Изольда. — А это почти одно и то же.

Она повернулась и пошла дальше, оставив Лианну стоять у перил. Ветер трепал её лиловый шарф, и он развевался, как знамя. Лианна смотрела ей вслед и думала о том, что, возможно, впервые за много лет она увидела в мачехе что-то человеческое. Что-то, что та так тщательно прятала.

— Миледи? — раздался голос за спиной.

Лианна обернулась. Перед ней стоял молодой паренёк, один из слуг распорядителя, с ворохом золотых лент в руках.

— Куда прикажете их повесить?

— Вдоль перил ложи, — ответила она. — И на ворота, через которые будут выходить участники. Пусть будет красиво.

— Будет сделано, миледи. — Паренёк поклонился и убежал.

Лианна ещё раз оглядела ристалище. Солнце наконец пробилось сквозь тучи, и его лучи заиграли на мокрой траве, на флагах, на золотых лентах, которые слуги уже начали развешивать. Всё было готово. Завтра начнут собираться зрители. И её судьба, висевшая на волоске все эти дни, наконец решится.

На следующий день народ стекался к ристалищу, как река в половодье. Задолго до назначенного часа первые зрители уже занимали места на деревянных трибунах: крестьяне в грубых шерстяных плащах, ремесленники в кожаных фартуках, ещё не успевших остыть после утренней работы, рыбаки, от которых за версту пахло солью и морем. Они рассаживались на верхних скамьях, куда пускали всех без разбора, и переговаривались вполголоса, поглядывая на пустую пока арену.

Нижние ряды, отведённые для знати, пока пустовали — благородные господа предпочитали прибывать позже, когда основная толпа уже рассядется и не будет мешать.

Вдоль ограды ристалища, на утоптанной траве, раскинулся стихийный рынок. Торговцы разложили свой товар кто на прилавках, сколоченных на скорую руку, кто прямо на телегах, служивших им и лавкой, и складом. Булочник, толстый и краснолицый, выкрикивал названия своих изделий, и от его лотка поднимался пар: «Свежие пироги с мясом! С луком, с перцем! Горячие, только из печи!» Рядом торговка в белом переднике раскладывала на доске головки сыра, истекающие маслом, и кувшины с молоком. Чуть поодаль оружейник развесил на крючьях мечи и кинжалы, и они позвякивали на ветру, как странная музыка.

Детишки шныряли между телегами, подбирая рассыпанные орехи и оброненные монетки. Собаки, увязавшиеся за хозяевами, лаяли друг на друга и путались под ногами. Где-то играла флейта, и её пронзительная, весёлая мелодия перекрывала гомон толпы.

Солнце наконец пробило серую пелену облаков и залило луг бледным золотом. Ветер с моря стих, будто и он решил не мешать предстоящему зрелищу. Флаги на трибунах — ворон Корвейских, сокол Торнхиллов, скрещённые дубовые ветви Лонгдейлов и серебряный волк Верлорна — развевались лениво, словно дышали в такт ожиданию.

К полудню трибуны были забиты до отказа. Люди стояли в проходах, сидели на чужих коленях, взбирались на ограду, рискуя свалиться. Воздух звенел от напряжения — того особенного, какое бывает только перед большими событиями.