Первое, что я почувствовал, — это холод. Холод, который пробирал до костей, словно вгрызаясь в каждую клетку, высасывая последнее тепло. И дикий неистовый голод — такой, что желудок сводило судорогой, а во рту пересохло, будто я жевал песок. Я открыл глаза, и яркий свет ворвался в мой разум. Вокруг светало, и над лесом висело бледное зимнее солнце, которое почти не грело, а лишь присутствовало в этом февральском дне. Снег слегка падал, и он падал на меня, припорошивая меня к месту, которое всё было залито кровью. Кровь уже начала замерзать, превращаясь в липкую корку на одежде и на лице. Рядом, в радиусе нескольких метров, валялись обломки деревьев, вывороченные корни, и повсюду — гильзы и металлические осколки, которые поблескивали на солнце.

Правый глаз видел, а вот левый был чем-то закрыт, и я потянулся к голове, нащупав на ней что-то искорёженное, холодное и скользкое. Мои пальцы сняли с головы остатки шлема «Ронин» — в него как будто попало что-то, что разворотило его прямо на моей голове, вместе с головой. Чёрный баллистический шлем был обморожен и окровавлен, и я, не веря своей удаче, пощупал свою голову. Голова была на месте, правая всё тоже была обледеневшей от налипшей крови. Я приподнялся на локтях и увидел, что и кожа правой руки была свободна от рукава и розовела новенькой тканью, а на груди была искромсанная броня, словно я стоял перед расстрельной командой. Наушника Тиммейта я не нашёл, зато правое ухо теперь отлично слышало — лучше, чем левое. Плюс на всей моей форме и броне были мелкие пробоины — граната взорвалась на месте.

Я осмотрелся, сидя в центре кровавого пятна диаметром два метра. Вокруг была абсолютная тишина — ни ветра, ни звуков леса, только звон в ушах и моё учащённое дыхание. Снег медленно падал, укрывая следы боя, словно природа сама пыталась стереть эту сцену из моей жизни. СР-3М рядом не было, и, нашарив в подсумке шоколад и воду, я принялся их есть. Сотового не было тоже. А рядом со мной я различал следы — следы одной ноги и вмятины от костыля. В паре метров от меня виднелась лежащая и вмерзающая в снег моя оторванная рука.

Хорошо, документы оставил в газели у Фомы. И, доев, я встал и, подобрав руку, потопал к просеке. Ноги дрожали, и каждый шаг отдавался болью в груди и в голове. Раненое правое плечо ныло, но я старался не обращать внимания. Первым делом я нашёл место, где лежали трубы от мух. И, сбросив сюда броню и часть своего тела, я остался в одном чёрном костюме, продуваемый всеми ветрами. Костюм был рваный и пропитан кровью, но всё не голым ходить.

Судя по пониманию времени, робот унёс ложного Медоеда вдаль, с моим сотовым и с моим оружием. Авиация, не найдя цели, так и не отработала. И мне ничего не оставалось, как просто пойти по просеке. Снег под ногами скрипел, и этот звук казался неестественно громким в утренней тишине. С каждой минутой холод становился всё сильнее, а силы таяли, но я знал, что должен двигаться, иначе замерзну снова, чтобы потом проснуться в таком же состоянии только еще злее и голоднее. Постояв и выбрав направление, я выбрал то, которое вело к смерти, а именно туда, куда утОпал костюм с инвалидом в качестве пилота. По бедру меня хлопал неотторгаемый меч. А планов было громадьё. Сегодня мне дали пизды. А это не должно быть так просто оставлено.

И вот я заметил как впереди что-то дымило, однако Следопыт показывал мне, что моя цель далеко-далёко. И я бегом пошёл на дым. А когда я добрался, до места, увидел что это была воронка метров десять в диаметре с переломанными искорёженными деревьями — именно они и испытали на себе авиаудар. На месте взрыва до сих пор тлели остатки древесины, поднимая вверх тонкие струйки серого дыма. Вокруг воняло гарью.

Так значит, авиация уже отработала… По чему? По моему сотовому, который негодяй у меня вытащил. А значит, у засранца не осталось больше возможностей откатиться, но и у меня, судя по тому, что ног почти не чувствовал, не было возможности его догнать. Меч против мехдоспеха, что может быть эпичнее? Мне бы силу Ярополка, чтобы рубить его железные конечности, но чего нет, того нет.

И ещё раз взглянув на удаляющуюся цель через Следопыта, я начал стаскивать дымящиеся обломки деревьев, чтобы наделать мечом щеп и с помощью раздувания добиться огня на краю просеки. Руки в холоде почти не слушались, но я упорно вытаскивал ветки и корни, складывая их в кучу. Пальцы замерзали, а я упрямо продолжал, пока не получился небольшой костерок. Там же я положил бревно в качестве сидения и, когда огонь разгорелся, снял обувь и протянул посиневшие ноги к костру. Жар обжигал ледяную кожу, и по ногам пробегали тысячи иголок — чувствительность возвращалась вместе с адской болью. Чем наши по нему жахнули, что деревья до моего пробуждения горели, я и представить себе не мог. И, наблюдая за тем, как розовеют ноги, стиснул зубы от боли — чувствительность к ногам приходила вместе с огненными мурашками. Не был бы я вечным, мне их бы отрезали, но вечность имеет плюсы, как и минусы. Вот раньше: попала пуля в голову — всё, я туда не лезу больше и дальше воюю. А сейчас что? Умер и воскрес без шмотья, в крови. Откат будет, видимо, когда смерть окончательная. А пока комплектация умений ложного Медоеда в моменте выгоднее: уклонился от ракеты — расстрелял стреляющего, подобрал сотовый — получил авиаудар, откатился — выбросил сотовый. День сурка курильщика.

Но мои мысли прервал шум винтов, и я увидел, как надо мной пролетает вертолёт. Он был тёмно-зелёным, с красными звёздами на борту, и шёл низко, почти над верхушками деревьев. Я поднял голову и помахал ему рукой. Костёр уже разгорелся и жарил как надо, я же поставил обувь поближе к огню, и та парила, испаряя из себя воду.

А потом слева показался гусеничный и белый вездеход. Он двигался по просеке уверенно, как зверь, перемалывая гусеницами снег и мелкие ветки. На фоне серого утра его белый корпус казался почти ослепительным. Из выхлопной трубы вырывался пар, и я слышал низкое гудение дизеля. Он бодро бороздил просеку и двигался явно по мою душу. На носу вездехода был чёрный кенгурятник, а судя по круглым фарам, я понимал, что это какая-то отечественная машина, на морде был также чёрный логотип в виде букв СТМ. По бокам висели запасные канистры и ящики, а на крыше — антенна и прожектор.

А из открытых дверей на меня уже смотрели хмурые люди в пятнистом чёрно-белом камуфляже. Вездеход остановился за 20 метров, и из машины начали десантироваться люди. Они выпрыгивали один за другим, пригибаясь, с автоматами наизготовку, и сразу же рассредоточились по обе стороны, занимая позиции. В воздухе запахло соляркой и холодным металлом. И поспешили ко мне, опасливо оглядывая утренний лес, скользя по нему прицелами своих автоматов.

— Ты кто бля⁈ — спросили у меня криком.

Вот Берёзу бы назначить командовать этими бравыми хлопцами.

— Грибник бля, — ответил я громко, натягивая уже потеплевшую обувь.

— Представься по форме, грибник!

— Заебали орать! Старший лейтенант Лисицин, начотдела ОЗЛ при ФСБ.

— Что ты тут делаешь, старлей? — спросил у меня человек в маске.

— Греюсь.

— Документы есть⁈

— Документов нет. Генерал-полковник Медведев Александр Сергеевич может удостоверить мою личность, — произнёс я и медленно пошёл к ним. Они не опускали оружие, но я видел, что они уже не собираются стрелять — скорее, просто перестраховываются.

— А это у тебя что? Меч?

— Меч. А вам не выдают ещё? — ответил я вопросом. — Нам вот выдают: меч, доброго коня и землю с крепостными крестьянами.

Я прошёл с ними в вездеход, где было холоднее, чем у костра, но всё же теплее, чем на открытой просеке. Внутри пахло машинным маслом и потом. По бокам стояли сиденья из вытертого кожзама, на железном полу лежали закреплённые стяжками гранатомёты. Внутри салона тускло светили лампочки, а шум двигателя отдавался глухим гулом.

Меня не заковывали в наручники, но держали на мушке, под несколькими стволами, а тот, кто со мной говорил, достал телефон и сделал звонок.