А за дверью вдруг возник разговор на китайском: говорила девушка и мужчина. Девушка, судя по тону, в чём-то убеждала, а мужчина что-то утверждал. И я встал, обернувшись смотря на койку, застеленную жёлтой влаговпитывающей клеёнкой.

И босиком пошаркал к выходу. Да, состояние было лучше, чем после боя, но всё ещё было далеко от идеала. Открыв дверь, я выглянул наружу. У моей комнаты стояли азиаты в тёмных пиджаках и с оружием. И, заметив меня, они повернулись, и один тут же поднял рацию и что-то на китайском произнёс. А все остальные отпрянули от меня, направив на меня стволы.

— Бу яо кай цян! — прорычали справа.

И я повернулся, видя Вэйпина, выходящего из палаты и застёгивающего штаны.

— Твоя охрана? — спросил я.

— Моя. Фан ся у ци! — выдал он и ещё что-то, что я не смогу произнести, но стволы и правда были опущены. А китайцы опустили глаза и поклонились, выдохнув хором: «Дуй бу ци».

— Я хотел бы поехать к жене, — произнёс я.

— Сейчас всё решим, Медоед. Одежду тебе твою принесут, гаджеты тоже. Как ты понимаешь, они у нас под замком, у тебя же всё секретное. А на парней не сердись — они первый раз человека в больничной пижаме и с мечом видят.

— Каким мечом? — спросил я.

Из палаты следом за Вэйпином вышел Осьминог и посмотрел мне куда-то в сторону паха, хмыкнув. Опустил взгляд и я.

— Блядь… — вырвалось у меня. На поясе были закреплены ножны, а в них — меч под правую руку. — Присвоился всё-таки. С-сука.

И, повернувшись, я последовал обратно в палату, а эти двое пришли ко мне тоже.

— Что в письме? — спросил Осьминог.

— Эй, это нельзя нам читать, оно было передано с самого верха, — произнёс Вэйпин.

— Как привязки суккуба отцеплять — это можно, а как письма читать — сразу «нельзя», — усмехнулся Осьминог и сел на стул у окна.

— Тиммейт, что такое эдикт⁈ — произнёс я.

— Эдикт — это особый правовой акт, закон или указ, который издавали правители или высшие должностные лица, — произнёс Тиммейт из сотового Осьминога.

— Саш, ты с чего взял что это эдикт? — спросил я.

— Видно же, — пожал плечами Осьминог.

— Как и этот меч да? Всем кроме меня? — спросил я.

— Если не хочешь чтобы неотторгаемое оружие было заметно, надо у себя в голове представлять его прозрачным. — глубокомысленно заявил Осьминог.

— Нет это немыслимо, — выдохнул я, — Вэйпин, что там с моей одеждой?

Дипломат с моими вещами прибыл ещё через полчаса. Телефон, рубашка, брюки, пальто, ключи от квартиры, которую сожгли, и документы на имя Лисицина. И, собравшись идти вниз, я заметил, что Осьминог собирается идти со мной, со мной собрался идти и Вэйпин.

— Ребят, я очень рад, что вы со мной не хотите расставаться, но сейчас я планирую лететь к супруге, тем более Саша её брат по документам, его надо туда довезти, — решил я от них избавиться.

— Не надо тебе туда, — выдал Вэйпин. — Дай ей остыть.

— Ну ты мне будешь говорить, куда мне надо, а куда нет⁈ — спросил я, повысив тон.

— Хочешь окончательно всё разрушить — едь, — пожал он плечами. — Я был уже женат, и не раз, и в женщинах кое-что та понимаю. Тебе хочется её увидеть, это понятно. Но твоя персона у неё ассоциируется со взрывами и кровью.

— И что ты предлагаешь, дважды выбравший не ту женщину? — подколол я его.

— Трижды, кхм, — кашлянул Осьминог, намекая на Дикобраза.

— Предлагаю позадаривать её цветами и подарками, пусть от тебя идут только приятные эмоции. А там через пару месяцев, глядишь, и всё наладится. Пиши ей через твоего Искусственно Интеллектуального помощника самые тёплые слова, на которые твоё мужское сердце не было настроено.

— … — выдохнул я носом.

— Поскандалить всегда успеешь, — произнёс Осьминог. — А я пригляжу за ней и Лерой. А тебя, Вэйпин, я надеюсь, больше не увижу с печатью на яйцах.

— Тиммейт, — произнёс я. — Мне тут китаец и несовершеннолетний советуют к жене не ехать. Что скажешь?

— Скажу, что они оба правы, — наконец выдал он. — И это тот редкий случай, когда я на стороне биологических конструктов, а не своего железного здравомыслия.

— Охренеть, — выдохнул я.

— В целом я за тебя, Медоед. Но сейчас ты приедешь к ней с мечом на поясе, условно в крови и копоти, с горящими глазами и желанием всё исправить одним своим присутствием. Она увидит тебя и снова вспомнит взрыв и то, как её мир разлетелся на осколки. А ведь она всю дорогу, пока вы были вместе, была в бегах. Она единственный рычажок на тебя. И этот рычажок сейчас говорит: «А давай я сам отцеплюсь?» Дай ей время, короче.

— Сколько времени? — спросил я.

— А сколько времени она тебя ждала с твоих боевых задач? Она твоя жена и сказала тебе в глаза, что больше не может так жить. И если ты сейчас прилетишь и начнёшь «спасать» её своей любовью, ты просто докажешь, что не слышишь её. Пойми: она не убегает от тебя, она убегает от войны, которой стала её жизнь.

— Это какая-то херня, парни, — выдохнул я. — Но ладно. Пусть отдохнёт от меня и от этого всего бардака. Я бы и сам был рад от него отдохнуть.

— Тебе составить компанию? — спросил Вэйпин.

— Не. Я сам. Оставьте меня в уединении, а завтра я в Россию, у меня там дела, — произнёс я, выходя из палаты и спускаясь вниз.

Ежу понятно, что никуда они меня не оставят. Что будут следить за мной, чтобы ничего не случилось. А что может случиться? Я получил странную особенность, которая по факту наличия, похоже, приглашала меня в какой-то клуб по интересам. Я вспомнил письмо-эдикт: «Теперь ты знаешь, Кузнецов Слава, сын Игоря…» Что я знаю?.. Что вас с такой особенностью 25 на всей планете? И вы себе правила придумали, что вас нельзя убивать. Этот эдикт напоминал мне воровские законы: вора может убить только вор и только ножом. И то, как братва клала на эти понятия, подрывая машины с блататой, за что звалась презрительно «беспредельным бычьём».

И, сев в предоставленную мне правительственную машину, снова с тем самым мужичком со сломанными ушами, я поздоровался с ним и произнёс, что хочу выпить. А Тиммейту поручил искать ближайший рейс до России.

Случайный бар в центре Пекина впустил меня не сразу: охрана указывала на меч на моём поясе, и я даже вернулся в машину, чтобы снять его и оставить в салоне, и только после этого зашёл. Однако вскоре меня снова вывели. Почему? А у меня на поясе меч висел, как ни в чём не бывало! Сука, надо было Осьминога попросить его открепить. И я вернулся в машину к крепышу.

— Брат-борун, — обратился я, — сделайте мне, как партийному работнику: бар, откуда меня не выведут, и со стриптизом, и чтоб народа было мало.

И мой водитель повернулся на меня, смотря удивлёнными глазами — мол, «что значит „сделайте“?» Я точно знаю такой бар, реально существующий, но он далеко. И, повозив меня по кругу, показывая вечерний Пекин, он привёз меня в место, больше похожее на секретный объект. Дверь с глазком, вокруг чисто, и никого на горизонте.

— Это чёрный ход. Постучитесь, мистер Калинин, скажите, что от Шуй Цисяна, — произнёс он.

Я вышел из тачки, оставив меч в салоне, и пошёл к чёрной железной двери, ощущая себя будто я делаю контрольную закупку наркотиков или спиртосодержащих веществ. Мне открыли сразу, словно ждали. И, назвав пароль, отдалённо похожий на армянскую фамилию, стал ожидать результата.

Крепыш в пиджаке смерил меня взглядом и кивнул — мол, заходи. Я не представляю, каково первым лицам государств, для которых ежедневно играют этот спектакль: «Мы тебя не знаем, таинственный платёжеспособный человек, но ты заходи, так и быть, через чёрный ход».

Партийные поработали на славу. Бар внутри оказался именно тем, что я искал. Полумрак, приглушённый красный свет по периметру, стойка из тёмного дерева, за которой стоял бармен-азиат в жилетке и с бабочкой. Пахло тут куревом и женскими духами. А в центре находилась сцена, такой невысокий подиум, метра полтора, на котором под медленный бит на двух пилонах двигались две девушки в одних стрингах и прозрачных накидках.