Таня знала это.

Она была в ладах с арифметикой. И однажды, уединившись в своей комнате, она с карандашиком в руке произвела несложные подсчеты.

Из девяти человек (а именно столько было в Таниной семье) работал один папа. И был он продавцом газированной воды.

Стоп! Нужно маленькое разъяснение.

Уж не подумал ли кто-нибудь, прочтя эти слова, что я хочу неуважительно отозваться о всех продавцах.

Не надо так думать! Каждая профессия почетна, каждый труд заслуживает уважения.

Но сегодня еще нет полного экономического равенства — того, что будет при коммунизме. Два человека работают, скажем, по семь часов, а получают за это по-разному. Почему?

Да потому, что одинаковый по времени их труд дал разные результаты. За те же семь часов рабочий-многостаночник перевыполнил норму и добился большой экономии государственных средств, шахтер подарил стране тонны угля, ученый сделал важный шаг на пути к открытию, которое укрепит техническое могущество нашей Родины. Вклад же иного работника может быть более скромным. И вознаграждение его будет соответственно меньшим.

Итак, Танин папа занимался вполне достойной работой. Но оплачивалась она, скажем откровенно, не очень высоко. Так откуда же появилась у него возможность вести жизнь, недоступную для многих и многих его сограждан?

Вот что тревожило Таню, вот о чем ей хотелось поговорить со мной наедине.

Было не так уж трудно догадаться, откуда взялись те таинственные капиталы. Преступники умеют извлекать барыши даже из газа и сиропа.

Таня тоже понимала это без моей подсказки. Ее интересовало другое: как ей поступить? Она была не только разумным, но и честным человеком, и пользоваться ворованным ей стало невмоготу.

Нет, я не посоветовал ей бежать доносить на своего папу.

Я сказал Тане: «Прояви смелость, твердость, решительность. Скажи отцу прямо, что ты все понимаешь и что жить на нечестные деньги ты не будешь».

Таня не смогла воспользоваться моим советом. Хотела, но не смогла. Оказалось, к этому времени в прокуратуре уже начали присматриваться к новоявленному «капиталисту». И в один прекрасный день его попросили сообщить, откуда он берет деньги для такой роскошной жизни.

Это было не просто любопытство! Следствие располагало достаточными данными, которые подтверждали, что Танин папа обманывает покупателей и ворует государственные деньги.

И состоялся суд…

Никакой радости от этого Таня, естественно, не испытала. Она любила отца…

Примерно через год после нашей встречи она написала мне: «Я надеюсь, что, выйдя на свободу, папа сможет честно смотреть людям в глаза. В том числе — и мне… А я воровать ему больше не дам. Да он и сам не захочет, я думаю…»

И я так думаю: не захочет! Горько терять уважение своих детей, страшно отводить взгляд, когда они с недоумением и болью смотрят тебе в глаза…

Недавно в редакцию одного молодежного журнала пришло письмо. Его написал молодой человек из города Тирасполя Молдавской ССР, Юрий Романенко — рабочий, сварщик, вчерашний школьник: «Уважаемая редакция! Я весьма удручен почти ничем не пресекаемым у нас разгулом сквернословия. Речь, пересыпанную гнусными словами, слышишь на улицах, в троллейбусах, у кинотеатров. Особенно громко „изъясняются“, часто не обращая внимания на присутствие окружающих, молодые люди, слушая которых начинаешь невольно думать, что или они вовсе никогда не учились в школе, или безнаказанность породила у них убеждение, что так и надо, что так было всегда. Я спросил одного такого „любителя“ брани, что его заставляет так выражаться. Он удивился вначале. Потом, подумав, ответил, что просто привык. Не замечает даже. Никто его ни разу не одернул. К сожалению, таких, как он, довольно много. Я считаю, что надо незамедлительно принимать решительные меры для искоренения этой заразы».

Меня радует, что Юрий Романенко прислал такое письмо. Радует, но не удивляет. Потому что подобных писем и я получил немало. Свердловский школьник с горечью рассказывает, как он потерял уважение к отцу, бесстыдно бранящемуся дома в присутствии своих родителей и детей. Паренек из Саратова, подписавшийся только инициалами, сообщает о случае, глубоко его возмутившем: группу выпускников профессионально-технического училища в первый же их заводской день мастер встретил такой похабной речью, что у них, пишет читатель, «пропала охота работать»…

Некогда брань была достоянием ночлежек и злачных мест с сомнительной репутацией: кабаков, барахолок, притонов. Сохранилось даже выражение: «Ругается, как ломовой извозчик…» У отсталых, измученных непосильным трудом людей бранное слово оказывалось подчас примитивным способом «разрядиться» — в него вкладывалось все: и усталость, и бессилие перед лицом судьбы, обрекшей человека на такую жизнь, и злость, и потребность на ком-нибудь ее сорвать: одни всего лишь чертыхались «с досады», другие выбирали словечки покруче.

Любопытно, что сознательные, передовые рабочие с презрением относились к такой форме «протеста». Известно немало случаев, когда организованные пролетарии, у которых всегда была тяга к духовности и культуре, сурово осуждали тех, кто унизился до площадных ругательств, чтобы «отвести душу», «забыться». Сурово осуждали и даже изгоняли из своей среды.

Давно уже нет ни ломовых извозчиков, ни ночлежек, ни трактиров, где в пьяном угаре слезливо бранятся забулдыги. Исчезли причины, породившие этот унизительно-тарабарский жаргон. Но сам жаргон, однако, не канул в прошлое. «Осовременившись», но оставшись прежним по своей сути, по своей постыдной «содержательности», он неожиданно возродился на наших глазах и с ошеломительной наглостью утвердился в повседневной разговорной речи.

Было бы очень интересно (и полезно, я думаю) изучить истинные причины и масштабы этого грустного явления — именно изучить, используя всю могучую технику исследования, которой сегодня обладает наука. Потому что с любым злом, отравляющим нашу жизнь, можно бороться, лишь познав досконально его корни, его питательную среду, обстоятельства, обусловившие его жизнестойкость.

Но и до того, как такие исследования будут проведены, можно с уверенностью сказать, что в основе «современной» брани всегда лежит духовная бедность и нравственное разгильдяйство.

Так что же делать?

Не обратиться ли к закону, чтобы он помог нам отстоять от матерщинников нашу честь, наше достоинство, наше богатство — русский язык? Ведь сквернословие в публичном месте — будь то улица, автобус, столовая или кино — это и есть «умышленные действия, грубо нарушающие общественный порядок и выражающие явное неуважение к обществу». (Я процитировал статью 206 Уголовного кодекса РСФСР, предусматривающую ответственность за хулиганство; такие же статьи есть в уголовных кодексах всех союзных республик.) Так что для сквернослова наказание предусмотрено совсем не мягкое: запросто может он получить «пятнадцать суток», а то, глядишь, и полновесную «пятерку». Не суток — лет…

Только вот, к сожалению, мы слишком снисходительны к брани. Многие воспринимают ее просто как привычную слабость. Притерпелись мы к ругани, «притерлись», привыкли, да и не замечаем ее даже, если не поразит она наш слух необычной уж «виртуозностью» или не обратится своим острием против нас же самих. Да и тогда лишь поморщимся, отвернемся брезгливо, промолчим… Торжествующее хамство всегда сильнее стыдливо ранимой натуры…

Так где же выход? Я думаю, в создании той общественной атмосферы, при которой брань выглядела бы не привычной забавой, а чем-то совершенно немыслимым и диким. Тогда она застрянет в горле, не вырвется наружу, а вырвавшись по привычке, сама себя устыдится. Это не благие пожелания. Это станет реальностью, если те, например, кто возмущается и охает, кого коробят бранные слова, выразят свое возмущение не в узком семейном кругу и не только в письме в редакцию, а, как говорится, на месте преступления, призывая в союзники тех, кто находится рядом. Я не верю в то, что не найдется никого, кто поддержал бы человека, рискнувшего идти «против течения». Так не бывает…