Рискнул. Отнес анкету „со всей правдой“ — смотрю, что будет.

„Зайди, — говорят, — завтра“.

А завтра такой ответ: места все заняты. Раньше, значит, были, а больше нет. Это мне говорит один парень из отдела кадров. Над его столом привинчена табличка: „Старший инспектор“. И он все время этой табличкой любуется, а на меня даже не смотрит. Дураку ясно, что места есть, да только не для меня.

„Вот, — говорю дома, — что значит правда“.

Дядя как стукнет по столу. „Много ты, — говорит, — понимаешь, люди за правду на смерть шли, ясно?“

И утром пошел в райком партии. Все уладилось. Нет, оказывается, такого закона, чтобы судимым не давали работу. А инспектора того скоро сняли. Не знаю за что, но сняли. Поставили меня учеником слесаря. Не буду рассказывать, что за работа. Сами, наверно, знаете. Трудно было, но интересно. Я все смотрел, не косится ли кто. Да нет, никто и внимания не обращал.

Мне подумалось сначала, что просто никто про меня ничего не знает, но однажды подходит мастер и говорит: „Кончай бездельничать, учиться надо“.

Я что-то там бормочу, а он мне в ответ: „Во-первых, я терпеть не могу недоучек, во-вторых, для чего тебе дали сокращенный рабочий день, а в-третьих, уж не хочешь ли ты в свободное время заниматься старыми делами?“

Все мне ясно стало, но я не обиделся. Ни в чем он меня не упрекал, относился как родной отец.

И верно, думаю, что время зря терять? Его у меня было хоть лопатами греби. Работал по шесть часов, как все несовершеннолетние, а платили за полный рабочий день. Отпуск полагался тридцать дней в году, и только летом. Это нам, ребятам, привилегия по закону. Всегда, если надо, в школу отпускали, даже график специально для нас меняли, чтобы удобнее было учиться. А если какой начальник возразит, сразу приходят из профсоюзного комитета, кричат: „Вы что, законов не знаете?“

Разве один я был такой?! Ползавода училось. И взрослые, и ребята. Пошел в школу, опять в восьмой класс, из которого меня забрали. Подзабыл многое, но ничего — помогли мне.

А тут еще разряд получил, работа стала интереснее. Про старое стал совсем забывать. Если и вспомню, так словно это не со мной было, а с кем-то другим, про которого я прочитал в книжке.

Да только пришлось вспомнить еще раз по-настоящему. Подходит снова наш мастер и говорит: „Если в комсомол надумаешь вступать, я тебе дам рекомендацию“. Я, конечно, с удовольствием, да вот примут ли? „Давай, — говорит мастер, — выкладывай на собрании всю правду, тогда и примут“.

Ну, я послушался, рассказал, как было дело. Одни кричат: „Знаем, знаем!“, другие: „Вот это да! Хвост какой за Серегой, оказывается… Кто бы мог подумать!..“

Кричали и спорили чуть ли не час. Вопросов было — не успевал отвечать. Да как я мог? Да зачем? Да что я тогда думал? Да что теперь думаю?

Все рассказал по правде, ничего не утаил. Решил тогда: будь что будет.

Приняли…

А недавно перешел работать на железную дорогу. Жаль было с ребятами расставаться.

Но захотелось поездить по белу свету. Нынче — здесь, завтра — там. Интересно!

Недавно мать приезжала в гости, праздник у меня проводила. Смотрит на меня, слезы капают, говорит:

„Что ж это, сынок, праздник, а ты сидишь дома. Сходил бы в компанию, погулял…“

Вот как говорить стала! Видно, времени действительно прошло немало…

Так и идет жизнь. Я доволен. А про других ребят по нашему делу мне ничего не известно.

Извините, если что не так написал.

С комсомольским приветом

Сергей».

«Здравствуйте, уважаемый гражданин!

Это я, Клоков Борис Васильевич, которому Вы писали письмо. Добрый день!

Письмо от Вас я не ожидал, но если Вам интересно знать про меня, я не возражаю. Отвечаю на Ваши вопросы.

Я просидел в колонии не весь срок, а только половину.

Освободили досрочно за хорошую работу. Сначала не хотели отпускать, потому что я не учился и имел нарушения, а потом все-таки отпустили.

Конечно, меня предупредили, что это только условное освобождение. Сказали, что остальной срок прибавят, если поймают снова.

Я это, конечно, пропустил мимо ушей, так как больше попадаться не собирался.

Если Вы помните дело, то знаете, что я особенно ни в чем не виноват. Меня тогда несправедливо осудили. Я жаловался, но все было бесполезно.

Когда меня отпускали, то сказали: не попадайся. Что я — дурак, чтобы попадаться?

Говорю: я и тогда ни в чем не был виноват, чего мне теперь бояться?

Мне ответили: ладно, как знаешь, наше дело предупредить.

Когда приехал домой, решил сначала отдохнуть. Имею, кажется, право. Ходил в кино, на вечера в Дом культуры, с ребятами в парке гулял — все было честь по чести.

Только собрался устраиваться на работу, меня опять забирают и дают срок.

И опять про старое вспоминают.

А я опять ни в чем не виноват.

Просто ребята попросили спрятать какие-то вещи: положи, говорят, их под кровать или еще куда на день-другой. Ну я и взял: что мне, жалко?

Посмотрел, конечно, что за вещи. Ну, были там платья, кофточки разные, еще что-то — сейчас уже не помню. Я спросил потом ребят: откуда взяли? Да так, говорят, гостили в одной квартире.

Когда судили второй раз, судья меня попрекал: разве не знал, что вещи украденные? Так ведь мне-то какое дело: не я же воровал.

А меня ни за что опять посадили. Несправедливо, по-моему.

Если можно, похлопочите, чтобы меня отпустили. Сижу зря, кругом невинный.

Борис Клоков — Каланча»

«На Ваш запрос сообщаем, что гражданин Денискин Петр Иванович, отбывая наказание за разбой и покушение на убийство, совершил побег из мест заключения и, следуя по железной дороге, совершил новое тягчайшее преступление: убийство с целью грабежа. Суд, рассматривавший дело в связи с новым преступлением Денискина, приговорил его к высшей мере наказания — расстрелу. Ходатайство Денискина о помиловании было отклонено Президиумом Верховного Совета СССР, так как Денискин неоднократно судился и, упорно не желая исправляться, стал на путь совершения злодейских преступлений…

Приговор приведен в исполнение.

Председатель областного суда

П. Караваев».

Листаю старые блокноты. Перебираю папки с документами десятилетней, двадцатилетней давности. Мне хочется найти хоть один — реальный, а не выдуманный — пример, когда кто-нибудь, отчаявшись, посягнул на общественное добро или на чужой карман, чтобы утолить голод, спастись от нужды. Я ищу такие примеры — и не нахожу. Мне они неизвестны. Может быть, известны кому-то другому? Может быть… Но вряд ли. Потому что нужды, толкающей людей на преступления, у нас давным-давно нет.

Это вовсе не значит, что все обеспечены достаточно хорошо, что каждый может удовлетворить свои потребности, что никто не испытывает желания иметь больше, чем он имеет. Хотя материальное благосостояние растет из года в год, все еще немало людей, которые вынуждены считать каждую копейку; жить от получки до получки, экономя на самом необходимом; людей, чей достаток куда скромнее, чем достаток их товарищей.

Наступит время, когда обилие материальных благ, международная обстановка, уровень сознательности граждан и многие другие благоприятные условия обеспечат возможность удовлетворить все без исключения разумные потребности каждого человека. Но пока что это время не наступило. И — если оставаться на почве реальность, а не быть благодушным мечтателем — в ближайшее время наступит едва ли. А раз так, это значит: найдутся люди, не удовлетворенные своим положением, люди, которым хотелось бы жить лучше, чем они живут.

В самом по себе подобном стремлении нет ничего плохого. Напротив, это стремление, как говорят ученые, мощный фактор общественного прогресса. Именно желание жить лучше, сделать жизнь богаче и краше заставляет создавать новые машины, выпускать больше товаров, строить современные комфортабельные дома. Каждый сознательный человек не может не понимать, что чем больший вклад внесет он сам в это общее дело, тем скорее наступит время, когда потребности каждого будут удовлетворяться полнее и лучше. Каждого! Это значит: и его самого.