Услышав приказ Денискина возвращаться домой поодиночке, Сережка робко сказал:
— А я с тобой, Петька, можно?
Денискин двинул его локтем в бок так, что у Сережки перехватило дыхание, а Пузан добавил брезгливо:
— Да отвяжись ты, щенок…
— Кто-то идет, — взволнованно сказал Заливин.
Резко выделяясь на залитом луной снежном поле, медленно приближались две фигуры. Когда луна скрывалась в облаках, фигуры пропадали, потом появлялись снова. Немного погодя можно было разглядеть идущих под руку мужчину и женщину. В свободной руке мужчина нес маленький чемоданчик.
Потом стали долетать их голоса — обрывки слов, смех — звонкий, девичий и сдержанно-снисходительный мужской. Сережка боялся вздохнуть. Рядом с ним, слившись со стеной, безмолвно стояли остальные.
Луна снова скрылась в тучах. Тогда Денискин коротко бросил:
— За мной!
— Не надо! — шепнул Сережка, схватив его за руку.
Денискин, оттолкнув его, прохрипел:
— За мной! Все за мной! Семь бед — один ответ! — и выбежал из укрытия.
А дальше было вот что: девушка сделала шаг назад, и вдруг ее нога взлетела вверх. Денискин взвыл. Удар пришелся ему в живот.
Не давая опомниться, девушка схватила его руку, в которой была зажата финка, и крикнула:
— Алеша, бей…
Парень словно ждал команды. Он сбил с ног Денискина и повернулся к Сережке…
Сраженный боксерским ударом под «ложечку», Сережка медленно опустился на землю, судорожно глотая воздух, и последнее, что он увидел, прежде чем потерял сознание, — клубок сцепившихся тел и два широких снопа автомобильных фар, разрезавших ночную тьму…
Вскоре Сережка сидел на скамейке в большой неуютной комнате. Закусив губу, он плакал, стыдясь своих слез.
Взлохмаченный, без единой пуговицы на пальто, Борис Клоков тупо смотрел, как Заливин прижимает грязный платок к подбитому глазу.
Поодаль развалился Денискин. Он все так же двигал челюстью, презрительно чмокал, нагло улыбался, изредка бросая вокруг злобные взгляды.
Пузана не было.
Молоденький милиционер стоял возле скамьи, не спуская глаз с арестованных. За столом сидел капитан и заканчивал протокол.
Около чернильницы лежали серьги, часы, смятые деньги, лакированные дамские туфельки…
Зазвонил телефон. Капитан взял трубку, послушал и, похвалив своего невидимого собеседника, сказал, обращаясь к задержанным:
— Дружка вашего поймали. Теперь, кажется, все… Если женщина выживет, твое счастье, Денискин. Отделаешься пятнадцатью годами.
Денискин хрипло засмеялся.
— Выкручусь… Досрочно выпустят…
Не поднимая глаз, капитан тихо сказал:
— Ошибаешься, Денискин. Придется сидеть сполна.
А за дверью плакала женщина. Сережке хотелось не слышать отчаянных рыданий, он зажал уши, но сквозь стены, сквозь плотно сжимавшие голову ладони прорывался этот надсадный, мучительный крик:
— Что ты наделал, Сереженька?! Сыночек мой, что же ты наделал?!
Крик осекся…
Капитан повернул голову к окну и прислушался. Из висевшего на улице репродуктора донесся перезвон кремлевских курантов. Голос диктора торжественно и сердечно провозгласил:
«С Новым годом, товарищи!»
Историю Сережки я узнал несколько лет назад, когда всю эту компанию судили за участие в разбое и за покушение на убийство. Мне пришлось тогда защищать Сережку. Положено было сказать о нем все слова, которые могли бы облегчить его участь. Это тоже, кстати, одно из проявлений гуманизма, законное стремление обеспечить полную справедливость приговора: суд выслушивает не только плохое о подсудимом, не только то, что говорит о его вине, но и все хорошее, все, что может в глазах суда оправдать его или уменьшить грех, лежащий на его душе.
Мне как раз и предстояло сказать эти слова в защиту Сережки.
Потом был приговор. Денискин и Пузан получили по пятнадцати лет, Заливин и Клоков — поменьше, а Сережке, как самому младшему, да притом случайно втянутому в преступление, дали три года условно.
Условно — это не прощение. Это доверие. Судьи как бы говорят человеку: на первый раз мы не будем карать тебя строго, поглядим, поймешь ли ты, что случилось с тобой. Не поймешь — не взыщи: к тому наказанию, что получишь за новое преступление, прибавятся и эти три условных года.
Поймешь — про них скоро забудут. Смотри же не подкачай — ты сам хозяин своей судьбы.
Прошли годы, и мне захотелось узнать, не подкачал ли Сережка? И не только он. Я написал много писем, стараясь напасть на следы «героев» того давнего цела.
И вот в один и тот же день я вынул из почтового ящика три письма.
1
«Вчера неожиданно получаю конверт, на котором чуть ли не двадцать разных штемпелей и печатей. Это, оказывается, Ваше письмо, которое гонялось за мной целый месяц из города в город и все же догнало. Спасибо, что не забыли меня, хотя за это время таких, как я, было у вас, наверно, порядком.
Вы спрашиваете про мою жизнь. Жизнь моя была как сказка, да только сказку эту совсем неинтересно читать. Но раз Вы просите, я попробую вкратце описать свои приключения.
Вышел я тогда из суда ошалелый от радости. Два дня голова кружилась, все не верил, что обошлось. Мать ругается, отец говорит: „В школу иди“. „Да как же, — думаю, — в школу? Умру от стыда!.. Как ребятам в глаза посмотрю?!“
Лягу в постель, закроюсь с головой — слезы душат, просто сил нет никаких. На суде не плакал, а дома не могу сдержать себя. Кажется, лучше бы со всеми в колонию пошел, работал бы с утра до ночи, пока не дали бы мне документ, что нет за мной больше вины. А тут — ни то ни се, вроде и виновен и нет… Да ведь я-то знаю, что было…
Хотите ругайте, хотите нет, но в школу пойти не отважился, хоть ребята и звали и учительница была дома несколько раз. Ни с кем не говорил: запирался в ванной и не отвечал, сколько ни просили.
Потом стал думать, что дальше делать. В школу не хожу, на улицу мать не пускает. С тоски помереть можно.
Стал проситься, чтобы меня отправили куда-нибудь. Мать сжалилась, послала к тетке в деревню. Устроили там работать в колхоз — как раз весна пришла, люди на поле нужны были. Все, конечно, интересовались: откуда? что? зачем? „Да так, — говорю, — воздух городской мне вреден. Оттого, мол, и приехал“. — „Ишь ты, — отвечают, — какие нежности с эдаких-то лет“. Но по-хорошему, без злобы.
Только-только привык, обживаться стал, с ребятами подружился — происходит такой случай. Сидим на обеде в тенечке, закусываем, бригадир наш дядя Миша газету вслух читает. И вот он доходит до статьи про то, как судили за воровство каких-то ребят. Чувствую, все во мне дрожит, хлеб в горло не лезет, того и гляди заплачу. Кончил дядя Миша читать, наступает тишина. И тут одна тетенька, самая хорошая и добрая из всех, говорит: „Я бы этих негодяев своими руками передушила!“
И как посмотрит на меня!..
Может, конечно, она просто так посмотрела, случайно. Не знаю. Но я опять покой потерял: узнали, думаю, про все. Теперь в каждом слове стал чудиться упрек, в каждом взгляде — осуждение.
Ну и пошло. Удрал к дяде в город Тамбов. На работу не берут — мал, в школу идти боюсь — начнут расспрашивать, почему год пропустил, документы из старой школы затребуют, все узнают.
Словом, мотался от тети к дяде, пока не вышел срок получать паспорт. Дали его без всяких разговоров, и тут я осмелел, решил поступать на работу — хоть бы сначала и учеником.
Иду на завод, в отдел кадров. „Валяй, — говорят, — ребята нужны“. И дают анкету заполнить. А в анкете вопрос: судились ли, за что, когда? Сердце в пятки. Бочком пробираюсь к двери и бегом…
В тот вечер мы с дядей обо всем поговорили (я уже совсем у другого дяди жил — в Белоруссии). Он мне говорит: „Скажи всю правду, ничего не бойся. Будь, мол, что будет. Думаю, — говорит, — хорошо будет. Так или иначе, а правда всегда лучше обмана. Камень с души свалится, когда правду скажешь. Давай, мол, не бойся“.
