Они охотились и ловили рыбу. Сейчас люди тоже охотятся и ловят рыбу, находя в этом удовольствие. Тогда же все это превращалось в мучение. Орудия, с помощью которых убивали зверя, были самыми примитивными. Нередко зверь одолевал человека. Об охоте в одиночку нельзя было и думать. Люди вынуждены были жить сообща, совместными усилиями обеспечивая себе еду, шалаш, который укрывал от непогоды, огонь, который нужно было поддерживать непрерывно.

Орудия принадлежали всем. Никому и в голову не могло прийти назвать их только своими — что он мог сделать в одиночку, чудак, который вдруг изобрел бы слово «мое»?

Этот век Руссо и назвал «золотым»: людям была чужда жадность, они не стремились урвать кусок чужого, их не одолевали корысть и зависть — они резвились на лоне природы, наслаждаясь свободой.

Над этой идиллической картинкой подтрунивал современник Руссо — великий философ Вольтер: он говорил, что после чтения книг Руссо ему хочется стать на четвереньки и убежать в лес.

Нет, завидовать нашим предкам не приходится: жили они впроголодь и меньше всего ощущали свободу. Они даже не понимали, что это такое.

Законов в первобытном обществе, конечно, не было, но были неписаные правила общежития — обычаи, укоренявшиеся на протяжении многих десятков и сотен лет. Никто не принуждал исполнять их, но они тем не менее строго соблюдались, ибо они были разумны, полезны, необходимы. Сила привычки, уважение к старшим — вот что обеспечивало их действенность.

Но шло время. Орудия труда становились все совершеннее. Люди начали постигать тайны природы. Они научились пахать землю, разводить скот, изготовлять одежду. Они стали добывать продуктов больше, чем было нужно для поддержания жизни всех членов общины. С этими продуктами надо было что-то делать. Люди сообразили, что их можно выгодно обменивать — получать другие продукты у другой общины.

Запасы излишков сосредоточивались в руках верхушки — старейшин, военачальников, жрецов. Появились бедные и богатые. Богатые хотели стать еще богаче. Они захватывали землю, скот, продукты, орудия труда. В междоусобных войнах они больше не убивали пленных, а заставляли работать на себя. Та же участь постигла и бедняков в «своей» общине.

Чтобы удержать и укрепить этот порядок, столь удобный для правящей и богатой «знати», она, эта самая «знать», стала устанавливать правила, выражающие ее волю: не интересы всех, как это было с обычаями первобытного общества, а интересы господствующего меньшинства; не те интересы, что были направлены на добычу равного пропитания для всех, не те, что обеспечивали равную защиту от сил природы, а те, что ограждали богатства и привилегии имущих.

На добровольное исполнение этих правил рассчитывать уже не приходилось. Ведь добровольно исполняется лишь то, что осознано как нужное, целесообразное. Здесь же было нечто прямо противоположное. И естественно, бедняки, пленники, рабы не хотели добровольно исполнять то, что противоречило их интересам. Появилась потребность обеспечить принудительное исполнение навязанных большинству правил, то есть установить ответственность (жестокую ответственность!) за отказ повиноваться предписаниям властителей.

Так родился закон.

С самого начала закон открыто провозгласил классовое неравенство. Раньше месть за обиду была одинаковой, страдал ли старейшина или рядовой член общины: все члены рода воздавали по заслугам обидчику или его близким.

Постепенно кровная месть заменяется выкупом, причем перечень «обид» начинает походить на прейскурант. Вот, к примеру, отрывок из древнейшего русского закона — так называемой «Русской правды»: за убийство «простого» свободного человека плати 40 гривен, за убийство «княжьего мужа» (дружинника) — 80, а за убийство раба — всего лишь 5 гривен его хозяину. Не так уж много — чуть больше, чем за убийство скотины…

Заставить людей исполнять ненавистные законы против своей воли невозможно без специального аппарата принуждения — армии, суда, тюрем, без специальных «охранников», которые принимают меры к обузданию непокорных. Так вместе с законом возникает аппарат принуждения.

Пройдет много тысяч лет, сменятся различные экономические уклады и общественные формации, на смену одному классу придет другой. Но суть закона останется неизменной: государство будет раем для меньшинства, для тех, кто стоит у власти; закон будет добрым к этому самому меньшинству, потому что он будет выражать его желание, его волю. Но для огромного большинства государство останется тюрьмой, а законы, царящие в нем, будут для народа злы и ненавистны.

Нарушение закона вызывает в эксплуататорском обществе вовсе не одинаковую реакцию у всех людей. Конечно, сытые и правящие негодуют: это на их интересы посягнул тот, кто вступил в конфликт с законом. Ну а для бедных и угнетаемых это не всегда так. Преступник порой в их глазах вызывает не гнев, а жалость, сострадание, боль. И действие, которое он совершил, достойно порой вовсе не позора, а восхищения.

Вот несколько хорошо известных примеров.

В 1864 году царский суд подверг жестокому наказанию великого русского писателя-революционера Николая Гавриловича Чернышевского. Он должен был пройти унизительную процедуру так называемой гражданской казни, а затем отправиться в сибирскую каторгу.

Сейчас доподлинно известно, что обвинения против Чернышевского были сфальсифицированы от начала до конца, что царская охранка сфабриковала ряд грубых подделок только для того, чтобы расправиться с одним из честнейших людей России.

Но допустим, что обвинения были справедливыми. Чернышевский обвинялся в том, что он был автором и распространителем пропагандистской листовки-воззвания, где рассказывалась трагическая правда о бедственном положении народа. С точки зрения правителей это было, конечно, тяжким преступлением против власти. И значит, заслуживало наказания и позора. Но с точки зрения обездоленных, с точки зрения попираемых полицейским сапогом это был мужественный поступок, достойный славы.

Вот почему во время гражданской казни, когда жандарм сломал над головой Чернышевского шпагу, на эшафот полетели цветы. И в толпе вместо ропота возмущения, по словам очевидцев, слышались глухие рыдания…

Другой пример — всемирно известное восстание моряков броненосца «Потемкин». Мятежный корабль отказался подчиниться приказам и поднял на мачте красный флаг.

С точки зрения закона это было тягчайшее преступление — нарушение воинской присяги, измена. Почему же тогда многие люди, рискуя жизнью, укрывали потемкинцев, почему вся честная Россия оплакивала судьбу тех, кто попался в лапы царской юстиции?

Потому что эти люди не осуждали, а одобряли поступок матросов легендарного броненосца, считали его не только глубоко нравственным, но и героическим. И при этом их нисколько не смущал тот факт, что формально «мятежники» преступили закон: какое им было дело до закона, защищавшего интересы притеснителей, тогда как потемкинцы выступили в защиту интересов униженного и оскорбленного человека!..

Пример третий. Летом 1917 года Временное правительство издало закон, предусматривавший смертную казнь за отказ воевать с немцами. Этот закон ввели потому, что несправедливая империалистическая война была крайне непопулярна в народе. Народ требовал мира без всяких условий. Солдаты массами покидали окопы и возвращались к своим домам.

Временное же правительство, отражая интересы буржуазии, интересы империалистов, вовсе не собиралось прекращать войну и заключать мир. Выслуживаясь перед своими союзниками, оно призывало к продолжению войны «до победного конца». Но воевать должно было не Временное правительство, не его глава — крикун и позер Керенский, а простые люди в солдатских шинелях. И, чтобы заставить их воевать, солдатам стали угрожать смертной казнью.

Но солдаты все-таки бросали оружие. И это было, конечно, нарушением закона. Однако в глазах миллионов людей такой поступок вовсе не был позорным. Напротив, он встречал понимание, вызывал сочувствие, желание помочь. Потому что смертная казнь за «дезертирство» казалась в тех условиях справедливой только империалистам и их прислужникам. В представлении народных масс она была глубоко безнравственной. Народ не признал, не принял этот варварский закон. И господин Керенский ничего не мог с этим поделать.