Теперь же пагубная страсть к спиртному — скорее всего свидетельство духовной бедности, невысокой культуры, дурных привычек. И конечно же — слабой воли, мешающей не поддаться на уговоры, не втянуться в эту «милую забаву», у которой такой горький конец.

Иные рассчитывают перехитрить судьбу, оказаться умнее своих «предшественников», которых засосала алкогольная трясина: им кажется, что уж их-то минует расплата, что они извлекут из своей дружбы с «сорокаградусной» только радости, а не беды. Но, как известно, и дорога в ад вымощена благими помыслами… Перехитрить судьбу на этой стезе никому еще не удавалось: «минимум» зла, на которое обречен потребитель спиртного, — разрушенное здоровье, максимум — разрушенное здоровье плюс кара, предусмотренная законом за преступление, совершенное в состоянии опьянения, то есть при отягчающих обстоятельствах.

Начать нетрудно: поморщившись от одуряющего запаха, зажмурившись, преодолевая отвращение, осушить первую рюмку. А вот покончить с этим куда труднее: порой не обходится без «хирургического скальпеля» — в лице милиции и суда…

В мой кабинет вошел человек лет тридцати пяти.

Он вежливо поздоровался, по-хозяйски расположился в кресле и, застенчиво улыбаясь, попросил защиты от несправедливости.

Да как же можно отказать в такой просьбе!.. Я выразил готовность немедленно прийти на помощь и принялся слушать его рассказ.

И что же я услышал?

Мой посетитель оказался инженером. Да не простым — а главным — на строительстве крупного комбината. А у этого инженера была мама. Она жила совсем в другом городе. И наш инженер не видел ее много лет: он был слишком занят. Так занят, что не имел даже времени написать ей письмецо. Только к Новому году посылал поздравительную открытку: мама значилась у него в списке лиц и учреждений, которым полагается слать сердечные новогодние пожелания.

И вдруг мама побеспокоила его посреди года. Это было нарушение многолетней традиции. И он удивился. А потом возмутился: мама намекала на то, что ей уже под семьдесят, что работать ей стало тяжело и что надобно бы ей немного помочь.

Сын отказался. Он считал себя еще не оперившимся птенчиком. Он не чувствовал себя прочно стоящим на ногах. К тому же в его бюджете был рассчитан каждый рубль. И каждая копейка. Дополнительные расходы были ему не по карману.

Мама не поняла его трезвых рассуждений. И состоялся суд. Он длился недолго: сына обязали выплачивать маме определенную сумму ежемесячно. Между прочим, весьма скромную сумму.

Он пришел в ярость. И, мужественно сдерживая гнев, явился ко мне с ослепительной улыбкой. Он просил защитить попранную справедливость. Он считал, что в этом я ему должен помочь.

Нет, я не выгнал его, хотя мне очень, очень хотелось это сделать. Я пытался растолковать ему закон, который закрепляет элементарное правило нравственности, доступное всем мало-мальски порядочным людям: взрослые дети обязаны помогать престарелым и больным родителям точно так же, как родители помогают своим маленьким детям вырасти, получить образование, найти место в жизни.

Элементарное правило нравственности, ставшее законом.

У подавляющего большинства людей не возникает необходимости сверяться с этим законом: люди исполняют его, не задумываясь и, возможно, даже не предполагая, что он есть.

И только тому, кто отступает от требований этого закона, приходится о нем напомнить. И не просто напомнить — заставить выполнять. Молодой человек не хотел это делать добровольно — даже после нашей двухчасовой беседы он все еще кричал о «несправедливости». Тут уж ничего не поделаешь: из его зарплаты будут принудительно вычитать определенную сумму и посылать его маме. Не уверен только, что ей будет приятно именно так получать деньги от сына. Что может быть горше для матери, чем сыновнее бессердечие?

Для чего я рассказал про этот отвратительный случай? Просто для того, чтобы наглядно показать нравственную основу нашего закона, его соответствие людской совести — не совести одного какого-либо человека или группы людей, а совести всего народа, непримиримого ко злу, зато горячо откликающегося на добро, на порядочность, на правду.

Можно ли представить, что найдется человек, в ком поступок инженера, нарушившего закон, вызовет сочувствие, понимание, одобрение? Трудно, не так ли? Это оттого, что закон воплотил моральный принцип, присущий всем людям.

Не все, конечно, нравственные принципы общества отражены в законе, а лишь самые важные. Такие важные, что отступление от них немедленно вызывает реакцию органов государства — милиции, прокуратуры, суда, заставляющих нарушителя принудительно исполнить свой нравственный долг, а в отдельных случаях и наказывающих его со всей строгостью, которая предусмотрена законом.

Большинство же правил морали, правил социалистического общежития исполняются «сами собой» и поддерживаются силой общественного мнения — без всякого вмешательства государства.

В этом легко можно убедиться на примерах, взятых из повседневной жизни.

Многим, наверно, приходилось видеть, с каким осуждением смотрят люди в трамвае на краснощекого здоровяка, не уступившего место женщине или старику. Да не просто смотрят, нет — активно вмешиваются в это вроде бы «не свое дело»: делают замечания, стыдят, возмущаются. И здоровяк сникает, тушуется, начинает что-то бормотать в свое оправдание и наконец вскакивает с места. Сила общественного мнения вынудила его исполнить правило поведения, неписано и негласно установленное людьми.

Или такой случай. Какой-нибудь паренек проболел несколько недель, отстал от своих товарищей по классу. Казалось бы, ясно: ему нужно помочь наверстать упущенное, догнать тех, кто ушел вперед, чтобы снова идти с ними в ногу. И вот самый способный ученик, тот, кому все предметы даются с завидной легкостью и кому проще всего помочь своему товарищу, уклоняется от этого «бремени», не желает протянуть руку попавшему в беду.

Нет, его никто формально не может заставить это сделать. Но почему же он тогда — пусть нехотя и, возможно, даже проклиная всех в душе, — все-таки вызывается помочь? Да потому, что он увидел возмущение класса, почувствовал, как тотчас охладели к нему его бывшие товарищи, которым уже не в радость и не в гордость стали его пятерки. Пятерки для себя, знания для себя, душевная жадность, глубоко чуждая нравственности порядочного человека. Это не забывается и не прощается…

Подавляющее большинство правил поведения нигде не записано. Они сложились в течение многих лет человеческого общежития, вошли в привычку, в обиход. Они настолько сами собой разумеются, что люди обижаются, когда им про них напоминают, назойливо тычут в глаза, грозятся навлечь какие-то кары за их забвение.

Ну вот, скажем, кто не знает, что неприлично сморкаться в кулак или ходить в нечищеных ботинках. Надо ли где-то записывать, чтобы ты про это не позабыл?

Наивный вопрос, не правда ли? А вот в одном подмосковном Доме культуры какой-то ретивый администратор отпечатал на машинке свод правил поведения, включил туда, кстати, и «правила» насчет носовых платков и ботинок и стал торжественно вручать свое сочинение каждому, кто переступал порог этого дома. И люди отказались туда ходить. Их оскорбляла подозрительность директора, который в каждом госте видел невежу и нарушителя. Ведь и без указующего перста люди ведут себя пристойно. Они руководствуются обычаем, привычкой, негласным уговором, сложившимися хорошими условностями, в основе которых лежит уважение к человеку.

Уважение к человеку как раз и позволяет каждому решить, как надо ему поступить в том или ином случае, если никаких писаных правил, формальных запретов и ограничений не существует.

Не все же можно предусмотреть! Мало ли в каком положении, в каких обстоятельствах может оказаться человек! Но всегда, при любых условиях ему должно служить маяком едва ли не главнейшее из главных, важнейшее из важных, первейшее из первых правил нравственности: уважай человека.