Опять тревожим телефонистов: а не может ли промышлять на этой ниве какой-нибудь нечестный монтер?

Нет, говорят, ничего с этими трубками нельзя сделать, потому что трубки от автоматов не подходят к другим аппаратам. Если их как-то и приладить, они выдадут себя своим видом.

Что ж, нас убедили в том, что никто не станет воровать телефонные трубки для того, чтобы использовать их опять как телефонные трубки. Но чему же они могут служить еще?

Едем к ученым, в институт связи. Рассказываем. Ждем помощи.

Ученые совещаются, размышляют. И оказывается, что эти злополучные трубки состоят из множества деталей, каждая из которых имеет десятки назначений. Правда, в быту эти детали не используются, но мало ли для чего и мало ли кому они могут «приглянуться»…

— Ну а мальчишкам зачем могут понадобиться эти трубки? — спрашивает понурый Гриша, чувствуя, что разгадка, казавшаяся столь близкой, далека так же, как и раньше.

Ученые разводят руками.

Что делать?

Есть станция юных техников. И уж там-то, наверное, знают то, что нас интересует. Не могут не знать.

Мы угадали — знают. Даже показывают: ведут нас в радиокабинет, и там мы видим несколько обшарпанных телефонных трубок от аппаратов старых моделей. Это, говорят, нам отдали трубки, списанные в утиль. Совершенно, значит, непригодные. А для нас сгодятся: динамики-то еще действуют, вот мы их и приладим в радиоприемники. Ежели эти динамики покупать, обходятся дорого, да и не всегда достанешь. А для ребячьих самоделок и эти хороши. Да вам, собственно, спрашивают, почему это интересно? Может, что-нибудь случилось?..

Нет, говорим, ничего не случилось (тайна следствия, что поделаешь?..). Просто так интересуемся. Из любопытства. В порядке самообразования, что ли…

И уходим.

Теперь у нас начинается странная жизнь. С утра до вечера мы пропадаем в школах. Их чуть ли не шестьсот. А нас — только двое. Но что же делать? Искать-то надо…

Проходит день за днем, а наши поиски все продолжаются. Вот уже в составленном нами списке не остается ни одной школы, а «кандидат» в злоумышленники даже и не маячит.

— Ничего не выходит, — говорю я, чтобы подразнить Гришу. — И не выйдет. Давай честно признаемся, что экзамен на Шерлоков Холмсов мы не сдали.

Гришу мои слова разозлили. И это был хороший признак: когда он злился, ему в голову приходили интересные мысли.

Гриша объявил один день на размышления. Я было собрался использовать его для лыжной прогулки, но события неожиданно изменили наши планы: ночью преступник записал в свой актив очередную трубку.

По правде говоря, сообщение постового милиционера не повергло нас в уныние. Наоборот — вселило надежду. Мы тотчас помчались к месту преступления за новыми, свежими следами.

На этот раз наш невидимый противник, действуя своим ножом, как видно, сильно порезался: на полу кабины, на стенке и на обрывке шнура мы нашли довольно много пятен крови. Мы выпилили окровавленный кусочек пола и отправили его на экспертизу. Вскоре нам сообщили, что переданная на исследование кровь относится ко второй группе. Появилась, как говорят юристы, еще одна улика. А преступника все не было.

После школ мы принялись за ремесленные училища. И вот в одном из училищ мне похвастались прекрасным радиолюбителем. Таких любителей я уже перевидал десятки, и поэтому без особого энтузиазма попросил меня с ним познакомить. О цели этого знакомства никто, конечно, не знал: я был «товарищем из газеты»…

В директорский кабинет вошел невысокий белобрысый паренек в расстегнутом кителе. Вошел не то чтобы испуганно, но застенчиво. С удивлением посмотрел на меня, поморщил лоб, шмыгнул носом и зачем-то стал застегивать китель. Тут я и увидел, что на левой руке паренька сильный порез, густо залитый йодом.

Надо было вызвать Гришу.

— Будем про тебя писать, — многозначительно сказал я пареньку, радуясь, что не лгу. Ведь нам действительно предстояло писать о нем. Протокол… — Завтра я приду с фотографом, а ты пока скажи, как тебя зовут, где живешь, давно ли увлекаешься радио?..

Конечно, было бы лучше сразу задержать паренька, произвести обыск — это значительно упростило бы нашу работу. Но ведь никакой уверенности в том, что найден именно тот, кого мы искали, не было. Было только подозрение. Как же могли мы обидеть человека тяжким обвинением, не разобравшись, не убедившись в своей правоте?

Я отпустил его, а к вечеру уже не сомневался в том, что наши поиски увенчались успехом.

Поликлиника, в которой Василий Маслов (так звали паренька) несколько месяцев назад проходил медицинский осмотр, сообщила, что в лечебной карте зарегистрирована его группа крови: вторая.

В учебном журнале был отмечен отказ Маслова от занятий в физкультурном зале на турнике из-за пореза руки — это случилось как раз на следующий день после кражи последней телефонной трубки.

У преподавателя литературы оказалась тетрадь Маслова. Она не отличалась особой опрятностью. Учителя это огорчало. Нас нисколько, потому что на одном из листов был ясно виден след засаленного пальца. Его узор полностью совпал с теми двумя, которые мы нашли в кабинах.

Утром Маслова задержали. Он ни в чем не сознавался. Он кричал и плакал. Он требовал обыска. Он так настойчиво его требовал, что делать его не было смысла: трубки он явно прятал не дома. И действительно, обыск ничего не дал.

Ничего, если не считать таких вот пустяков: ботинка, след которого полностью, во всех деталях, повторил след из кабин, варежки, связанной из таких же шерстяных «волосков», что уже побывали по нашей просьбе в химической лаборатории; ножичка с зазубринами, где под сильным микроскопом нашли частицы того металла, из которого сделан перерезанный телефонный провод, и, наконец, радиоприемника, динамик которого, по заключению экспертов, был сделан из телефонной трубки.

Круг замкнулся. Впереди был суд.

Суд? Не слишком ли строго? Я спросил об этом Гришу, думая о белобрысом пареньке, доставившем нам столько хлопот, а государству — ущерб, и немалый. Но ведь еще мальчишка, жалко. И к тому же страстный радиолюбитель. Из-за того и крал…

— А мне, думаешь, не жалко? — закричал Гриша. — Но разве я виноват, что он преступник? Или, может, ты виноват? Или еще кто-нибудь? Никому не нужны добрые дела, если путь к ним лежит через преступление. Для преступления нет никаких оправданий. А жалость, мой милый, плохое лекарство. Жалостью никого не вылечивали. И если бы мы с тобой этого парня не нашли вчера, он сегодня срезал бы очередную трубку: ему это, видно, понравилось. Но мы его нашли и не найти не могли, потому что нет преступления, которое после себя не оставляет никаких следов. Какие-нибудь остаются всегда. Ах, до чего же мне бы хотелось, чтобы это знали такие, как Маслов!..

Он замолчал. Молчал и я: первый раз в жизни я ощутил радость законченной работы, исполненного долга. Но мысли мои все время возвращались к тому пареньку, которого ждала расплата. И Гриша, видимо, думал о том же.

— Как способному радиолюбителю, — заговорил он снова, — я жму ему руку. Как преступника, совершившего преступление, я не колеблясь отдам его под суд. Потому что таков закон.

Подумал и решительно повторил:

— Да, таков закон.

Я знавал одного бездельника, который ушел из школы, поскольку ему надоело выслушивать упреки за двойки: так он объяснял потом свой уход.

На работу он, конечно, тоже не устроился — понимал, что и там не обойтись без упреков: недаром его любимой поговоркой была идиотская «шутка» тунеядцев — о том, что-де работа дураков любит. Наш герой к дуракам себя, разумеется, не причислял.

В его жизни мало что изменилось. Он ел то же самое, что раньше, одевался так же, как раньше, развлекался так же, как раньше. И при всем том не знал никаких хлопот.

Нельзя сказать, чтобы он стал преступником: он не грабил, не мошенничал, даже не стоял на бойком углу с протянутой рукой. Он добывал деньги для своей «сладкой жизни», казалось бы, честным путем: у папы и мамы. Им казалось, что сынок их бедненький, слабенький, нервный. Зачем раздражать его, зачем от него что-то требовать? Как бы он не рассердился, не заболел!..