Я слушал Гришу, но думал вовсе не о трубках, а о том, что, если я буду Грише всегда возражать, наше дело действительно станет интереснее самых интересных и мы закончим его точно в назначенный срок. Во всяком случае, не пожалеем, что оно нам досталось.
— Ладно, — сказал Гриша, — хватит болтать. Давай работать.
Мы сели за стол и стали ломать головы.
В деле было всего несколько листиков — милицейские рапорты и письма управления телефонной сети с просьбой «найти виновных и предотвратить новые преступления». И найти и предотвратить должны были мы с Гришей. А мы не знали, с чего начать.
Гриша притащил огромную карту города — он решил узнать точно район, в котором орудует преступник, и ограничить тем самым место поисков.
Но выяснилось, что ограничивать нечего. Нанесенные мною на карту крестики, которыми мы обозначали места кражи, оказались разбросанными по разным районам, отделенным друг от друга многими километрами. Наверно, преступник предвидел Гришин замысел и поэтому каждый раз отправлялся на промысел в новое место. А может, это была целая шайка, имевшая повсюду своих агентов, — Гриша высказал и такое предположение.
— Не мелковато ли для шайки? — спросил я, чтобы позлить Гришу. — Подумаешь, семнадцать телефонных трубок…
— Как это «подумаешь»!.. — взорвался Гриша. — Я тебе уже объяснил, что это такое — семнадцать трубок. И потом — может, они нас на них просто испытывают. Не разоблачим — перейдут к другим кражам, покрупнее.
Так мы спорили три дня подряд, а дело меж тем не двигалось с места. Мы колдовали над картой, язвили друг над другом, придумывали версию за версией, так что их хватило бы на две дюжины детективных рассказов. А преступник, решив, как видно, над нами посмеяться, срезал очередную трубку у нас под носом — метрах в трехстах от того дома, в котором мы с Гришей обсуждали наш план.
Терпение у нас лопнуло: мы двинулись в путь. С нами пошли еще два милиционера.
Будка телефона-автомата на углу двух переулков сверкала свежей краской шоколадного цвета. На нее было любо-дорого смотреть. Мы посмотрели… А потом, прихватив дверь снизу за выступающий над порогом край (чтобы не загубить следы), Гриша осторожно отворил ее.
— Как ты думаешь, — спросил он, — когда человек, желающий позвонить, откроет дверь и увидит аппарат без трубки, станет ли он заходить в кабину?
— Думаю, нет, — сказал я. — А что?
— А то, что если после кражи сюда никто не заходил, то в кабине могут оказаться кое-какие интересующие нас следы. Ты ведь помнишь, что в нашем деле нет мелочей. Любой пустячок может пригодиться. Так что давай смотреть в оба.
У Гриши был с собой специальный следственный чемодан — целая переносная лаборатория. Среди прочего богатства там есть и фотоаппарат — мы им сфотографировали пол кабины.
Я думаю, не так уж трудно догадаться, зачем нужно было снимать этот малосимпатичный пейзаж. Хотя пол был изрядно заслежен, хотя рваные очертания одного ботинка перечеркивали контуры другого, все же на сильно увеличенном фотоснимке мы смогли потом разобрать довольно отчетливо некоторые самые свежие следы. Пока они нам еще ничего не говорили, но в свое время могли что-нибудь и сказать.
Трофеи наши были небогаты: кроме снимка заслеженного пола, мы уносили с собой лишь тонюсенький волосок, который прилип к проволочке, торчащей из оборванного шнура. Этого немого свидетеля Гриша разыскал с помощью сильной лупы и двух фонарей. Что это за волос и имеет ли он хоть какое-нибудь отношение к нашему делу — этого, конечно, никто знать не мог. Но поскольку при розыске преступников мелочей действительно не бывает, мы бережно, с величайшей осторожностью запаковали этот волосок в надежде, что и он обретет голос.
Потом мы перекусили острыми щипчиками жалкий остаток шнура, чтобы отправить его в криминалистическую лабораторию, и вернулись на «базу». Отослав на экспертизу шнур и волос, а фотопленку — в проявку, мы тотчас отправились навестить другие будки. Хотя время наверняка уничтожило немалую часть следов, кое-что мы еще надеялись застать.
Словом, через два дня, когда уже истекали последние часы установленного для нас срока, мы еще были страшно далеки от цели. И все-таки…
И все-таки у нас в руках было целое богатство, и мы предвкушали сладость победы.
Во-первых, эксперты сообщили нам, что все трубки срезаны ножом одного типа, скорее всего перочинным. На некоторых шнурах нож оставил ясно видимые зазубрины.
Во-вторых, на восемнадцати фотоснимках, запечатлевших пол в телефонных кабинах, обнаружились три одинаковых следа. Это были следы небольшого мальчишеского ботинка с правой ноги. Ботинок имел характерные детали: стершийся каблук, набойка на носке и криво забитый (очевидно, при починке) гвоздь в подошве.
В-третьих, из десятков отпечатков пальцев — отпечатков, которые мы «сняли» с поверхности автоматов, с дверных ручек и стенок кабин, — нашлись два одинаковых. А мы точно знали, что одинаковые отпечатки пальцев могут быть оставлены только одним и тем же человеком: людей с одинаковыми пальцевыми узорами не существует, это доказано наукой совершенно точно.
И наконец, в-четвертых, волос оказался тонкой шерстяной нитью, употребляемой для изготовления варежек. Очевидно, варежка зацепилась за проволочку и лишилась одной ниточки. Такую же ниточку мы нашли в другой будке — она там примерзла к стеклу. Экспертиза подтвердила, что эти ниточки абсолютно одинаковы по химическому составу, по окраске, по структуре, по толщине. Практически это означало, что они от одной варежки. Скорее всего от одной…
— Давай рассуждать, — сказал Гриша, вооружившись карандашом и чистым листом бумаги. — Каждый из этих фактов в отдельности еще ни о чем не говорит. За этот волос сколько ни тяни, ничего не вытянешь. А если все связать вместе, получится довольно крепкая веревочка. Глядишь — и вытянем.
И вот уже на бумаге появляются какие-то стрелочки, крестики, кружочки — это Гриша сортирует наше богатство по каким-то ему одному ведомым «полочкам». И выясняются интересные вещи.
Если считать, что все собранное нами имеет связь друг с другом и, значит, с преступлением — а это скорее всего именно так, — то следует прийти к выводу, что в преступлении замешан какой-то подросток, паренек лет четырнадцати-пятнадцати. Об этом говорили не только следы ботинок, но и следы варежек (взрослые в городе обычно носят перчатки), и отпечатки пальцев (по ширине отпечатков специалисты предположили, что это пальцы подростка), и в какой-то мере даже след перочинного ножа, которым вряд ли стал бы пользоваться взрослый.
Все это, конечно, были пока только предположения, однако такие, которые нельзя было не проверить.
Против обыкновения я не стал дразнить Гришу, убеждая его в том, что совпадения следов могли быть случайными, что связь между всеми этими Гришиными кружочками и крестиками не слишком очевидна. Я понимал, что возможность случайного совпадения так ничтожна, что ее даже не следует принимать в расчет. И что связь, хоть и не очевидная, все же есть, во всяком случае, не учитывать ее нельзя, ибо сила настоящего следопыта как раз в том и состоит, что он умеет «читать» следы, складывая из их разбросанных буковок одному ему понятные слова.
Но оставалась одна загадка: зачем какому-то пареньку могли понадобиться телефонные трубки? Какой чудак станет подвергать себя опасности, мучиться (резать провод перочинным ножом не очень-то легкое дело!), носиться из одного района в другой просто для того, чтобы «развлечься», не преследуя при этом никакой цели?
Звоним телефонистам, спрашиваем: можно ли где-нибудь продать эти самые трубки?
Нет, отвечают, ни один магазин телефонные трубки не покупает.
Звоним на рынки: может, помнит кто-нибудь случаи продажи этого редкого товара.
Что вы, отвечают, кто же их будет покупать: кому ставят телефон, дают аппарат. Испортится трубка — сменят. Зачем человек пойдет на рынок искать трубки? Абсурд.
