Нетрудно привести и другие примеры — история их знает немало. Но и тех, что приведены, достаточно для того, чтобы сделать важный вывод: в обществе, где существуют классы с разными интересами, классы, конфликтующие друг с другом, существуют и разные взгляды на добро и зло, разная мораль. А закон там только один — тот, что навязан эксплуататорами и выражает их интересы. Мораль большинства и закон, обязательный для большинства, не только не совпадают, а находятся в «состоянии войны».

В нашем государстве нет недружественных классов. Поэтому закон выражает не мораль какой-либо одной группки, а мораль всех и каждого. Лишь к очень немногим государство вынуждено принимать меры принуждения. Но и к этим людям наше общество относится с величайшим терпением, воспитывая в них уважение к закону, внушая им благородный смысл правил нашего общежития и прибегая к наказанию — тем более к суровому наказанию — лишь в качестве крайней меры.

— Не понимаю, для чего столько возятся с этими преступниками? — спросил меня как-то один паренек. — Уговаривают, перевоспитывают… А вот раньше, говорят, вору отрубали руку, и дело с концом. По-моему, это лучше и быстрее…

Быстрее… Тут трудно, конечно, возразить. Но только — лучше ли?

Верно, было такое дело: рубили руки, ноги, головы. Членовредительство и смерть считались «лучшим» наказанием и в незапамятные, и в более близкие нам времена. Пытками, устрашением пытались бороться правители с посягательством на свою власть, на свои богатства да и просто с ослушанием непокорных.

Но там, где знатный вельможа мог откупиться деньгами, бедному и незнатному приходилось класть руку, а то и голову на плаху. В средневековой Франции, по закону короля Генриха IV, за нарушение правил охоты в королевских лесах «благородные» подвергались штрафу, а «неблагородные» — сечению розгами до крови, ссылке на галеры, вечному изгнанию и даже смертной казни. Если чиновник брал взятки, крал государственное имущество, он чаще всего оставался безнаказанным, реже — получал ничтожное наказание. Но за домашнее воровство виновного слугу карали смертью.

Так было не только во Франции в средние века, а под разными широтами и в различные исторические эпохи: у дикарей, где простолюдин платил жизнью, если дерзал пройти по тени, отбрасываемой вождем племени, или закурить трубку от горящего перед ним огня; и в Риме, где карали за недостаточно горячую похвалу талантам императора; и в Европе нового времени, где неповиновение крестьянина какому-нибудь чиновнику рассматривалось уже как «оскорбление величества».

И в древние, и в позднейшие времена делались попытки «теоретически» объяснить такое неравенство перед законом. В древнеиндийском кодексе Ману это, например, «объяснялось» так: «Брамин (жрец) вышел из головы божества, — поэтому он по праву может повелевать остальными; воин, вышедший из руки божества, обязан повиноваться брамину и защищать его, как рука защищает тело и исполняет волю головы; купец, вышедший из кармана божества, обязан поддерживать брамина своей торговлей; судра (рабочий), происходящий из ступни божества, должен служить всем, не думая о награде». А вывод отсюда таков: кража у брамина влечет суровое наказание, брамин же волен брать имущество судры, так как судра вообще не имеет и не может иметь собственности.

Очень ли далеко ушли эти смехотворные «теории», оправдывающие классовое неравенство, от положения, существующего при современном капитализме, положения, которое лучше всего выражено в американской пословице: «Если вы украли булку, вас посадят в тюрьму; если же вы украли железную дорогу, вас выберут в сенат».

Советская власть уничтожила неравенство людей пред законом, она отказалась от чуждых нравственным воззрениям народа идей устрашения, жестокости, мести. Опыт десятков поколений показал, что с преступностью, этим многовековым злом, бессмысленно и несправедливо бороться при помощи свирепых мер наказания, этакой всеобщей рубкой рук — и в прямом, и в переносном смысле.

Наблюдательные люди уже давно заметили, что страх перед жестокой карой не остановил ни одного человека, задумавшего совершить преступление.

Рассказывают такой, например, случай, происшедший почти три столетия назад в Париже. На площади при огромном стечении народа вешали некоего знаменитого вора, прославившегося своими дерзкими кражами. Чиновник, руководивший казнью, перед экзекуцией объявил, что так будет поступлено с каждым, кто пойдет по пути злодея. Когда же казнь свершилась и люди стали расходиться, оказалось, что у многих исчезли кошельки: увлеченные зрелищем казни, они позабыли о своих карманах. Этим и воспользовались сновавшие в толпе ворюги, которых нисколько не смущали ни угрозы королевского чиновника, ни вид эшафота, ни бесславный конец их лихого коллеги.

Если бы с преступностью можно было бороться одними лишь суровыми законами, эту проблему давно бы решили: ведь принять закон — не очень сложное дело. И законы такие принимали, и голов порубили немало, да вот толку от этого не было никакого.

Не надо, конечно, думать, будто наказание вообще не должно быть суровым. Оно может быть и мягким и суровым — лишь бы только было справедливым. Ибо цель его не в том, чтобы «око за око и зуб за зуб». Цель в том, чтобы исправить, перевоспитать человека, показать ему великую силу и красоту труда, научить его исполнять законы, уважать правила социалистического общежития. Но наказание, как сказано в советском законе, «не имеет целью причинение физических страданий или унижение человеческого достоинства».

У меня есть хороший знакомый, немолодой уже человек. Сейчас он пенсионер, а до недавнего времени был одним из лучших инженеров прославленного ленинградского завода. Он имеет ордена, медали, грамоты — так высоко отмечен его образцовый и вдохновенный труд.

Когда-то, лет сорок назад, он был тоже довольно известен. Только знали его совсем другие люди, и «слава» его тоже была совсем другой. Он был злостным преступником, грабителем, вожаком воровской шайки.

Его поймали. И сделали все, чтобы вернуть на честный путь, а не расправиться, не отомстить за те немалые беды, которые он принес.

Этот человек не за страх, а за совесть трудился на строительстве Беломорско-Балтийского канала, а потом канала Москва — Волга. Он был одним из тех, кому писал Горький: «Вашей работой вы хороните проклятое прошлое, — всей душой желаю вам поскорее пережить настоящее и сохранить силы ваши для строительства будущего — будущего, когда вы, свободные, познавшие великое значение социалистического труда, примете участие в деле дальнейшего украшения и обогащения вашей родины».

Тот, о ком я рассказываю, как и многие-многие его товарищи, сохранил силы, потому что познал радость труда, осознал мерзость своего преступного ремесла и навсегда похоронил «проклятое прошлое». Неужели было бы лучше отрубить у него руку?

Жестокость — плохое лекарство. Есть совсем другое снадобье — оно и целебнее и важнее. Его зовут Любимым Делом.

Любимое Дело — великий лекарь. Оно излечивает горе, врачует физические и душевные раны, предотвращает от многих пагубных соблазнов. Оно настолько увлекает человека, что тот отдает ему весь жар своей души, свои мысли, свое время.

Не зарегистрировано, кажется, ни одного случая, чтобы увлеченный полезным делом человек стал грабить или хулиганить. Напротив, попавшие на скамью подсудимых, как правило, бездельники, лодыри, лентяи…

А если заинтересовать человека, найти ему дело по душе?

Жил-был парень по имени Константин. В свои семнадцать лет он умудрился иметь уже три судимости. Отбывал сроки, его отпускали, но он и не думал рвать со своим прошлым. Отпуская Константина в третий раз, начальник колонии спросил:

— Когда тебя снова ждать: через неделю или через месяц?

Прошла неделя, и месяц, и год — этого парня начальник колонии больше не дождется (чему он, конечно, очень рад). Не дождется, потому что в Челябинске родилась благородная идея: брать шефство над «споткнувшимися», чтобы помочь им вернуться к честной жизни. Шефы встретили Константина буквально у ворот колонии. Это были его сверстники: старшеклассники, рабочие, студенты. Они не напускали на себя ложной солидности, не разговаривали с ним менторским тоном. Они вели себя как товарищи. Провели его по цехам, сказали: «Смотри, выбирай — может, что-то понравится. А не понравится, подберем другое…»